Милая маленькая игрушка (ЛП)

И это просто доказывает, насколько я слаба.
— Ты не можешь влюбиться в кого-то другого, пока я не дам тебе совершенно ясно понять, что наш контракт окончен, и ты будешь со мной до конца года.
Я не верю в любовь, и все же я здесь, убитая горем от того, что этот мужчина, который с самого начала прямо сказал, что наша сделка профессиональная, будет готов отпустить меня в конце семестра. Это был не поцелуй страсти, о котором я думала. Это был Илья, метивший свою территорию, напоминавший мне, что я продала ему свое тело, и он может делать с ним все, что захочет, наплевав на эмоции.
Я чувствую себя глупой идиоткой. После всех этих лет наблюдения за страданиями моей мамы, раздираемой на части отказом отца, я была так уверена, что смогу преодолеть эту слабость. Я могла просто подавить свои эмоции и никогда никого не любить. Так мне не было бы больно. И вот я здесь, еду домой к ней, чтобы поговорить. Потому что она единственная, кто может понять непосильную тяжесть боли, которую я испытываю.
За два с половиной года с тех пор, как я перестала жить с мамой, а Илья начал платить за мое обучение и проживание — вместе с достаточно щедрыми расходами сверху, чтобы я смогла вернуть маме все, что она вложила в мое образование, ей удалось съехать из нашей квартиры и внести первоначальный взнос за дом. Это симпатичное маленькое краснокирпичное жилье с двумя спальнями, все еще в Энглвуде, но это большой шаг вперед по сравнению с нашей маленькой квартирой, которую мы снимали.
Автобус высаживает меня в двух кварталах от дома, и я прохожу короткий путь до ее входной двери, чувствуя холодный зимний ветер в спину. Она знает, что я иду, и когда я звоню в дверь, она отвечает всего через мгновение.
Широкая улыбка расплывается на ее лице.
— Моя малышка. Посмотри на себя! — Ее мозолистые руки обхватывают мое лицо, пока она изучает меня с глубоким теплом, как будто она не видела меня много лет. Прошло слишком много времени.
Я шагаю в ее объятия, когда она обнимает меня, и мне так приятно находиться там. Я всегда гордилась тем, что я независима и сама прокладываю свой путь в жизни. Но прямо сейчас так здорово быть в объятиях мамы.
— Заходи внутрь, — подбадривает она, держа руку на моем плече, когда она ведет меня через порог и закрывает за собой дверь. — Как ты? Ты выглядишь уставшей. Ты снова жгла свечу с двух сторон? — Требует она, ведя меня на кухню.
Я усаживаюсь в кресло и потираю лицо руками, прежде чем положить подбородок на переплетенные пальцы.
— Да. Я много репетировала. Но я думаю, ты будешь гордиться моей выпускной витриной. Мы с партнером вложили в нее все, и она отлично складывается.
— Это замечательно, дорогая. — Моя мама сияет, суетясь на своей новой кухне, хватая кружки, сливки и сахар, пока варится кофе.
Она даже ничего не расспрашивает, поскольку погружается в нашу типичную утреннюю рутину выходного дня, и от того, насколько она знакома, у меня в груди внезапно заболела ностальгия. Я скучала по маме и не приходила к ней так часто, как следовало бы.
— Как новый дом? — Спрашиваю я, оглядывая милый декор, который она добавила, чтобы сделать пространство своим.
Подставки для растений макраме свисают с потолка над ее кухонной раковиной, полосатые, фиолетовые и зеленые вариации традесканции каскадом ниспадают по сторонам ярким водопадом цвета. Нежно-розовая африканская фиалка сидит на изящной салфетке в центре кухонного стола.
— Замечательно. Я действительно увлеклась растениями теперь, когда у меня есть окна и освещение для них. — Говорит она, указывая на горшки, которыми я любовалась.
— А в кафе?
— Ты будешь гордиться, услышав, что меня наконец повысили до дневного менеджера. — Говорит моя мама с шутливым реверансом. — Так что больше никаких ночных смен. Начиная с прошлой недели мои часы изменились. Я работаю с шести утра до трех дня, пять дней в неделю. — Принося наши кофейные кружки на стол, мама пододвигает ко мне мою, уже со сливками.
— Спасибо, мам. — Я беру дымящийся напиток и поднимаю его в тосте. — Поздравляю с повышением. Ты этого более чем заслуживаешь.
  
— Спасибо, дорогая.
Ее улыбка почти сияет, и я внезапно поражаюсь, какой счастливой и здоровой выглядит моя мама. Ее светлые волосы с проседью блестят и здоровы, ниспадая волнами вокруг ее лица. Мешки под глазами стали гораздо менее заметными, чем я помню раньше, а румянец на щеках яркий и молодой. Она выглядит великолепно. Я открываю рот, чтобы сказать это, но мама слишком торопится.
— Расскажи мне, что с тобой. Сегодня утром по телефону ты казалась обеспокоенной. — Говорит она, ее брови сдвинуты в материнском беспокойстве.
У меня в горле застревает узел, когда ее вопрос снова погружает меня в мои проблемы, и я с трудом сглатываю, борясь с внезапным желанием заплакать. Я не знаю, как рассказать о том, что происходит со мной с мамой. Я никогда не рассказывала ей о своей договоренности с Ильей. Она думает, что я оплачиваю свое обучение и проживание стипендией. Она знает, что я встречаюсь с кем-то, но я даже не осмелилась познакомить ее с Ильей, потому что знаю, что она не одобрит моих отношений с кем-то намного старше. И все же мне нужно поговорить с кем-то, прежде чем внутренний конфликт, нарастающий во мне, взорвет меня.
— Мама, я… — Я смотрю на свою кофейную кружку, медленно вращая ее между ладонями, пытаясь понять, с чего начать. — Ты веришь в любовь? — Спрашиваю я наконец, поднимая глаза, чтобы встретиться с ней взглядом.
Она дарит мне добрую улыбку.
— Да. А ты?
Я качаю головой, хмурясь, когда снова смотрю на свой кофе.
— Раньше я верила, что то, что было у вас с папой, было любовью. Я имею в виду, ты была от него без ума, и я думала, что он чувствовал то же самое. Но потом он просто ушел. От тебя, от меня. Никаких оглядок или сомнений. — Я замолкаю, обдумывая, о чем я действительно хочу ее спросить. — Когда папа ушел, как ты это пережила? Я имею в виду, я знаю, что мы переехали в Чикаго, чтобы управлять расходами, но как ты продолжала жить? Я просто… я была так ранена, что папа бросил нас, злилась, что он мог так разбить тебе сердце, и я помню, какой ты была тогда грустной…
Я качаю головой, когда давно забытое воспоминание всплывает на поверхность моего сознания, одно из них — моя мать, падающая на пол в прихожей нашего дома в Айове, рыдающая, когда мой отец закрыл входную дверь перед ее лицом. То, как она, казалось, потеряла силы стоять, рухнув, как карточный домик, фундамент которого был вынесен из-под него.
Мой голос надламывается, когда я пытаюсь продолжить.
— Я была так зла… ты просто казалась такой… сломленной.
— О, дорогая. — Моя мама тянется через стол, чтобы взять мою руку и сжать ее. — Я бы солгала, если бы не сказала, что это было тяжело. Я любила твоего отца всем сердцем, и то, что он бросил нас таким образом, ужаснуло меня. Я долго страдала от депрессии из-за этого, и в некоторые дни я не могла вынести мысли о том, чтобы встать с кровати или пойти на работу. Но я бы ни за что не отказалась от этих отношений или от одной секунды боли, которая пришла после них, потому что они дали мне тебя, — бормочет она, и я слышу убежденность в ее тоне.
И когда я встречаюсь с ее глазами, они наполняются непролитыми слезами. Ком в горле почти душит меня, когда я пытаюсь сохранить контроль, но вид моей матери, которая так близка к тому, чтобы заплакать, заставляет меня потерять контроль.
— Ты заставляешь меня верить в любовь, Уитни. Ты придала мне сил собраться, отряхнуться и попробовать еще раз. И знаешь что? Теперь я счастлива со Стивом. Он хороший человек, добрый человек, который хочет поступить со мной правильно.
Выражение лица моей матери, когда она произносит имя Стива, шокирует меня. Я вижу это по тому, как смягчаются ее глаза и изгибаются уголки ее губ, словно она хранит секрет. Моя мама влюбилась в своего парня. Боже, если он причинит ей боль, я его убью.
Мама шмыгает носом, сдерживая слезы.