"Фантастика 2025-71". Компиляция. Книги 1-10 (СИ)
— Анна-Елена. Звучит по-королевски.
— Короли отдали бы свои червивые души лишь за одну возможность иметь в своей крови Истинное Пламя фламенги. Впрочем, сейчас не об этом. Душа моя, Лара, мы только что нарекли именами наших красавиц. Это стоит отметить!
— Как? — Лариса приподнялась в постели. — Фрида, не забывай, отныне мы кормящие матери, и пить славное фандагейро нам противопоказано!
Фрида засмеялась и сверкающей стрелой взвилась с кровати:
— Кто говорит о вине? Вино — это лишь вино, а радость и гордость достойны звезд!
Фламенга протянула Ларисе серебряную руку, и они вдвоем поднялись к потолку, прозрачному, про-пускающему лишь бархат ночи и свет звезд. Фрида и Лариса прошли сквозь плотное стекло потолка, не нарушив и не сместив ни единой его молекулы, — прошли и вознеслись в весеннее небо, трепетное, благоухающее, орошенное каплями звезд и расцветающее луговиной Млечного Пути…
— Как тебе эта прогулка? — усмехалась Фрида, и звезды отражались в ее глазах. — Можем подняться в стратосферу, тебе ничто не повредит. Ну, малость загоришь, быть может…
— Мне и здесь… прекрасно. Такой полет и впрямь пьянит лучше любого вина.
— Это еще не все, — сказала Фрида. Положила руку Ларисе на плечо. — Кульминация праздника. Я давно хотела это сделать, но все боялась — готова ли ты… А теперь, полагаю, готова.
— Чего ты хочешь, Фрида? — теряя голос, спросила Лариса.
— Сейчас ты увидишь, услышишь и почувствуешь то, что дано только фламенгам. И тогда ты поймешь, чего не хватает в мире…
— Я… Способна ли?
— Способна, — торжественно сказала Фрида, и рука ее на плече Ларисы засветилась силой невещественного пламени.
Лариса узрела.
Услышала.
Почувствовала каждым атомом своего тела!
Это было прекрасней всего на земле!
Нет, просто! Это — было.
А всего остального — не было. Тень, прах и тлен.
Но блаженство узнавания закончилось, и Лариса вмиг словно бы ослепла всем телом. Она скорчилась в пространстве, будто плод в чреве матери и, не находя сил для дыхания, попыталась заплакать. Фрида склонилась над ней, приласкала, привела в чувство.
— Я хочу снова! — провыла Лариса у возлюбленной на плече. — Я больше не смогу без этого жить! Кроме этого, ничто в мире не имеет смысла! Это гармония, это вечность, это чудо, это — Бог! Фрида, зачем?!
— Чтобы ты знала. — Фрида утешала Ларису, как ребенка. — Чтобы ты верила в нас. И готова была защитить нас и Это.
— Защитить? Но кто посмеет?!
— Я не впустую говорила тебе о том, что среди людей магия набирает силу и поднимает свою змеиную голову. Магия — наш враг, Лариса. Враг детей, которых мы взяли нынче себе в дочери. Ты понимаешь это?
— Да.
И Лариса поглядела на такие далекие и близкие звезды, словно давая им клятву вассальной преданности.
То, что не попало в досье ложи. Россия, г. Щедрый, 25 марта 2019 года, смерть Зоей Маковцевой
… А она одна такая — на всю великую Россию!
Как маленький Вольфганг Амадей Моцарт — на всю Австрию.
Так-то!
Да что страны, государства, континенты! Придет время — и она, как и Моцарт, станет такой же — гениальной, дивной, потрясающей души — единственной на весь белый свет!
И ничего, что не исполнилось ей даже четырнадцати лет! Зато голос — редчайший! Так и преподаватель в музыкальной школе говорит, и соседи по дому, и родители, конечно! И даже регент, то есть руководитель
церковного хора при храме Димитрия Солунского, строгая и вечно чем-то недовольная Марфа Ивановна, прослушав Зосино пение, сказала: «Высокий дар от Бога». Голос у маленькой, хрупкой, русоволосой Зоей Маковцевой и звенит, как хрустальная льдинка, и переливается, будто серебристая весенняя вода в ручье, и скользит вверх, вверх, к самым высоким нотам, как жаворонок взмывает в омытое синевой небо!.. Да что там говорить! Такой голос у Зоей с пеленок, она еще малым дитятей была, а потехи ради голосом стаканы разбивала. Бывало, батя с друзьями хорошенько выпьют мутного, как русская печаль, самогону, выйдут во двор, позовут Зосю — поставят перед ней пустой стакан.
— А ну, доча, — смеется подвыпивший отец, — за-спиваемо!
Зося кивает и начинает отцовскую любимую:
Как служил солдат службу ратную, Службу ратную, службу трудную. Двадцать лет служил, да еще пять лет… Генерал-аншеф ему отпуск дал…
И Зося, распевшись, голос свой запускает как воздушного змея — высоко-высоко. А стакан — дзинь! — и на осколочки. Дружки батины тут же дают Зосе «на щиколадку». Но Зося не пойдет покупать себе «щиколадку», она отдаст все до последнего грошика мамочке, потому что знает — в их семье лишних денег нет.
Папа Зоей — инвалид. А раньше он был охотником-промысловиком, ходил в глухие дальние леса, добывал мелкого и крупного зверя, сдавал шкуры в заготконтору. У Зоей из самого раннего детства осталось в памяти: отец вернулся из многодневного своего похода, пахнет крепким табаком, потом и острой, дикой лесной глушью. Отец — бородатый, полузнакомый — зовет маленькую Зосю:
— Гляди, доча, кого я сегодня привез!
И Зося со страхом, пересиливаемым извечным любопытством, рассматривает связки шкур, проводит пальцем по меху — густому, как сливки, струящемуся волной под самым легким движением, под дуновением…
— Вот подкопим деньжат, доча, — говорил отец, — и тебе из таких мехов шубку справим. Не все я на дядю работать буду, поработаю и на свою кровиночку.
Зося молча кивала. Но на самом деле она не хотела шубки — ее пугали те дырочки в мехах, — она понимала, что здесь у зверя были глаза… А иногда ей снились страшные сны: будто шкурки убитых ее отцом зверей оживают и начинают подбираться к Зосиной постельке, и сквозь их дырки от глаз светит жуткий синий свет…
Но это было в далеком и невозвратном детстве. Однажды в дом Маковцевых пришла беда — отца с очередного промысла полуживым привезли товарищи-охотники: напала матерая рысь. Рысь располосовала отцу обе ноги так, что он отныне мог передвигаться только при помощи костылей или инвалидного кресла. Зося, тогда совсем маленькая и глупенькая, даже завидовала отцу: у него есть такое замечательное кресло с блестящими колесами, рычажками — катайся хоть целыми днями! Лишь позже она поняла, какое это горе — инвалидность. Особенно когда постигла она главного кормильца семьи. Маковцевы жили небогато, как, впрочем, и многие жители их захолустного городка. Кормились дарами собственного огорода, да еще мама держала корову и индеек. Но с тех пор, как случилось несчастье с отцом, Маковцевы начали стремительно беднеть, и не помогала тут ни социальная пенсия, ни местный благотворительный фонд. Мима продала корову — все деньги пошли на лекарства отцу, но от лекарств было мало проку, они лишь утихомиривали боль, но вернуть Зосиному отцу были. : силы не могли.
Соседки-доброхотки советовали матери сходить на поклон к местной колдунье Дуняше: дескать, она скажет, не навели ли на семейство Маковцевых порчу, даст каких волшебных травок, водички заговоренной — глядишь, и поднимется больной. Но мама Зоей, веселая, задорная, неунывающая, в колдовство не верила. А в то, что от него польза будет, — тем более.
— Придержите языки, — говорила она соседкам. — Что случилось — не поправить. О другом мне думать надо — как дочку в люди вывести.
Потому мама работала аж на трех работах, уходила из дома засветло, возвращалась — затемно, бледная от усталости. Но все равно готовила ужин, спрашивала у Зоси, как дела, находила для отца ласковые слова (когда он не был пьян и буен), управлялась с домашними делами…
Зося училась сразу в двух школах — обычной и музыкальной, причем музыкальная школа была платной, но с Маковцевых платы не взяли — и семья малоимущая, и голос у девочки уникальный: глядишь, вырастят новую оперную примадонну, она не забудет тех, кто ее в люди вывел, отблагодарит…
Но до примадонны было пока далеко. Сначала надо выучиться. И Зося была прилежной ученицей, понимая: это ее дело, ее будущее. Кроме того, ей нравилось учиться, нравилось успевать по всем предметам и быть за то в фаворе у учителей. Правда, одно-классники (в обычной школе) Зосю называли выскочкой и зубрилой, а в музыкальной к этому нормально относились, поскольку здесь царил дух здорового честолюбия и пробуждения талантов.