Последнее испытание

Был бы сегодняшний Сэнди Стерн, впоследствии муж Хелен, в свое время достаточно чутким и внимательным, чтобы хоть немного смягчить, умерить сжигавшее душу Клары отчаяние? Можно ли считать неприятной, отвратительной, разочаровывающей правдой то, что он попросту поленился предпринять необходимые для этого усилия и в какой-то момент стал понимать, что без нее его жизнь могла бы быть более счастливой? Что смерть Клары освободила его? Да, его дети страдали. Но с Хелен Стерн обрел успокоение и способность радоваться жизни. Нет, Мозес не смог бы выстроить против Стерна обвинение в убийстве. Но адвокат в течение многих лет чувствовал, что Клара стоит на краю пропасти. Нет, Стерн не толкал ее и даже не кричал ей в ухо, чтобы напугать. Но он не помог ей и предоставил в одиночку противостоять буре.
Да, это была почти невыносимая правда, что-то вроде пытки, нечто похожее на операцию на сердце без использования анестезии. По крайней мере, Стерн хотя бы в этом превзошел Кирила, который не задавался подобными вопросами, потому что не выдержал бы и минуты такой боли. Но даже при этом Сэнди не мог сказать, кто из них в итоге выглядит лучше.
* * *
Конечно же, всему рано или поздно приходит конец. Сама жизнь рано или поздно заканчивается, как и все остальное. Приняв утренний душ, Стерн смотрит на себя в зеркало и понимает, что непреодолимый ход событий не остановить. Реальность состоит в том, что к концу этого дня он станет уже бывшим судебным адвокатом. Он потратил столько жизненной энергии в залах суда или обдумывая те или иные свои действия в ходе уже происходящих или будущих судебных процессов, что не в состоянии даже приблизительно представить, как будет чувствовать себя, когда все это останется где-то позади. Понимая, что такое заявление прозвучало бы просто ужасно, он тем не менее уверен, что перенести окончание юридической карьеры для него будет тяжелее, чем примириться с потерей Хелен. Он любил Хелен, и каждый день жизни с ней становился более полным и насыщенным, чем он был бы без нее. Но ее смерть стала для него напоминанием о неких фундаментальных основах существования. Например, о том, что есть нечто – дух, душа, какой-то ее фрагмент, что-то загадочное, неуловимое, вечное, составляющее его собственную суть. То, что всегда присутствовало в мире, было его ипостасью и в пять, и в пятнадцать лет. Какое-то невидимое глазу пространство, в пределах которого он всегда тот, кто есть. Он может представить себе своих внуков и правнуков, живущих своей жизнью в мире, где его уже не будет: как они оканчивают школы и вузы, вступают в брак, мучаются и переживают, сталкиваясь с проблемами и разочарованиями, и даже как они умирают. Он в состоянии представить, как тают льды на полюсах планеты и как океанские волны захлестывают Майами. Но вот вообразить себе, что на свете не будет некой микрочастички его самого, что она, будучи его вселенной, исчезнет навсегда, он почему-то не может. Это, впрочем, не означает, что он никогда не сможет примириться с этим. Потому что есть вечный закон жизни, который гласит: он должен это сделать.
Стерн появляется в офисе рано утром и начинает готовиться к предстоящему. Он перебирает и пересматривает вещественные доказательства, которые собирается представить на рассмотрение присяжных и которые Пинки будет демонстрировать на мониторе в виде слайдов. Закончив с этим, он занимает свое любимое место у окна, чтобы насладиться видом просыпающейся природы, которую утро расцвечивает своими красками. И вдруг ему в голову снова приходит мысль о карьере. Он задумывается о том, стоило ли все, что он делал, затраченных сил. Собственно, у него нет сомнений, что это так. Некоторые люди говорят в таких ситуациях о справедливости закона. Но Стерн считает, что эти слова не всегда соответствуют действительности. Слишком часто в залах суда, где рассматриваются уголовные дела, отчетливо попахивает, как на бойне, страхом и кровью. По сути, это очень тяжелое и неприятное дело – обвинять, судить, карать. Но, по крайней мере, закон пытается хоть как-то управлять мечом Немезиды, не допускать, чтобы общество обрушивало свой гнев на кого попало. В делах людей никогда не наступит полного торжества справедливости. Но стремиться к этому все равно необходимо.
  
В 8.30 Cтерн направляется в приемную, чтобы встретиться с Мартой.
– Итак, миссис Акуаро, – говорит он, обращаясь к дочери так, как ее обычно называют в местах, не имеющих отношения к ее работе, например в школе, где учатся ее дети. Теперь ее будут называть так гораздо чаще. – Вот ты и закончила свою карьеру. Как себя чувствуешь?
– Я знаю, папа, что этот процесс убивает тебя, но должна признаться: я не собираюсь пропускать такое зрелище. Даже подумать страшно – чья-то свобода зависит от того, как ты сработаешь. В отличие от тебя, у меня никогда не вызывала энтузиазма такая ситуация. И прочие подобные «радости».
– Неправда, – возражает Стерн. – Ты очень хороший юрист – точнее, была очень хорошим юристом.
– С этим я согласна. Но я никогда не была Сэнди Стерном.
– Считай, что тебе повезло. Но мы с тобой были замечательными партнерами.
– С этим я тоже соглашусь.
Марта обнимает отца за плечи. Они на короткий момент приникают друг к другу.
Зная, что оба Стерна заканчивают свою карьеру, все сотрудники фирмы выстроились в ряд, чтобы попрощаться с ними. Сэнди идет вдоль всей шеренги, обмениваясь с коллегами рукопожатием, и ему кажется, что они с дочерью проходят сквозь галерею поднятых мечей своих боевых соратников. Он лично благодарит каждого за работу, за те многие часы, которые они вместе с ним и с Мартой посвятили клиентам фирмы. Уже у двери Стерн оборачивается и, приложив руку к сердцу, отвешивает всем поклон, а затем берет Марту под руку.
– Что ж, давай еще разок выйдем на арену и перебьем кучу зомби.
  
32. Завершение процесса
 
– Леди и джентльмены, господа присяжные, – произносит Алехандро Стерн.
Встав со своего места, он опирается обеими руками на набалдашник трости и становится немного похожим на лодочника, собирающегося оттолкнуться шестом от дна. Одет он точно так же, как во время открытия процесса: синий костюм, белая рубашка, репсовый галстук в красно-синюю полоску. Этот галстук ему когда-то подарила Клара – он тогда впервые после ухода из юридической фирмы отца выступал адвокатом в суде. И какими бы ни были капризы моды, он с тех пор всегда надевал его, выступая с заключительным словом.
– Я очень, очень старый человек. К сожалению, вы все наверняка это заметили. – Присяжные улыбаются в ответ на эти слова – все до единого. Это хороший знак. – Я значительную часть жизни провел, выступая в залах суда или обдумывая свои выступления. Немногие из этих залов были так же великолепны с архитектурной точки зрения, как этот.
Стерн, подняв явно пораженную артритом руку, широким жестом обводит потолок с лепными украшениями и великолепные светильники.
– Но все они тем не менее были замечательными. Потому что люди собирались и собираются в них для того, чтобы вершить правосудие. Этим занимаемся мы все – юристы и зрители, судья, судебные служащие, вы как присяжные заседатели. Мы все сходимся вместе для осуществления одного и того же исключительно важного дела. Я говорю «исключительно важного», потому что общество, вся цивилизация не могут существовать без точной и надежной системы определения, что есть добро и что есть зло, что правильно, а что нет. Без системы, которая наказывает тех, кто представляет опасность для других людей, и освобождает от наказания тех, кого обвинили несправедливо. Простите меня за то, что все выглядит так, будто я читаю вам лекцию. Вы – мое последнее жюри присяжных. Поэтому, когда бы я в дальнейшем ни подумал о моей карьере судебного адвоката, которая сейчас заканчивается, я неизбежно буду вспоминать именно ваши лица. Так что я надеюсь, что вы простите меня, если я, говоря о деле Кирила Пафко, поделюсь с вами кое-какими уроками, которые я усвоил в течение жизни.