Потапыч

Сначала они с крайне деловым видом перевернули весь этаж в поисках каких‐либо следов насекомых или грызунов и, разумеется, ничего не нашли. Мы знали как минимум об одном железном доказательстве присутствия здесь крыс — перекушенный провод телевизора. Но телик таинственным образом исчез из игровой и по официальной версии отправился на ремонт после повреждения кинескопа. Что кто‐то перегрыз сетевой кабель, врачи, все до одного, отрицали.
Инспекторы переговорили с нами. Разумеется, за неимением поблизости наших законных представителей, в присутствии лечащего врача. Который смотрел так, что было страшно говорить о тех, кто жил в стенах, и мы в основном ограничились рассказами о неких звуках, природа которых нам неизвестна. Про тараканов, что разгуливали в палате девчонок, вообще не сказали ни слова.
Самым жутким был момент, когда допрашивали Миху (а иначе и не назвать), в стене пронеслось несколько тварей с ужасным, пронзительным писком. Никто из взрослых и ухом не повёл.
Мы с Михой красноречиво переглянулись.
Взрослые их в упор не слышат, а значит, это точно никакие не крысы.
Когда привели Глюкера, то забрали меня.
Оказывается, после вчерашней истерии к нам в больницу нагрянул психотерапевт или психиатр — всегда путал этих товарищей — и теперь допрашивал всех нас, чтобы разобраться в происходящем. Однако ощущение складывалось такое, что его интересует всё, кроме вчерашней ночи.
Например, этот умник подробнейшим образом расспрашивал меня о детских страхах. В смысле о том, чего я боялся лет в семь-восемь. О том, какие у меня отношения с родителями, хватает ли их внимания и есть ли родные братья и сёстры. А дальше пошло про сверстников и так далее.
Короче, судя по вопросам, этот дяденька не допускал даже мысли о том, что санинспекция приехала не зря.
Какие выводы он там сделал, допросив всех нас, — фиг знает.
После психиатра был нарколог. Он взял какие‐то мазочки, проверил вены и выдал прозрачную баночку для мочи. Потом записал мои данные и выпнул вон.
Дальше меня привели на энцефалограмму. Там была очередь, и меня посадили седьмым. Все были ребята с нашего этажа — Глазкова, Маслов и Тим, но с ними я практически не общался. Поэтому почти всё время, пока не пришёл мой черёд, я ни о чём и ни с кем не говорил. Но это не значит, что ничего не узнал.
Очередь — странная штука. Пока ты в ней, время как будто начинает медленно растягиваться, как тянется пожёванная резинка STIMOROL между кроссовкой и асфальтом. Как пожёванная резинка, возведённая в абсолют. И в ней, в очереди, протекают такие же тягучие и вязкие разговоры.
Конечно, сегодня речь могла идти только об одном: о проверках и расследованиях, которые постигли больницу и в особенности наш этаж как зачинщика беспорядков.
Ребята сидели и играли кто во что на телефонах и при этом сонно переговаривались. Какая‐то девица в конце коридора громко ругалась с мамой по поводу своего поведения.
Короче, я узнал, что на самом деле первого к психиатру отвели Хали-Гали, и было это ещё до обеда. А чтобы как можно дольше сдержать слухи о приезде специалистов, нас нарочно держали в палатах, ограничив тем самым и общение. Правда, забрать у всех мобильники или побоялись, или просто не додумались, и, оказывается, только наша палата в итоге ни о чём не знала — остальные между собой как‐то разобрались.
Хали-Гали разбил свой телефон ещё на прошлой неделе и никак не мог с нами связаться, а с остальными пацанами из его палаты мы не особо‐то общались. Девчонки из четвёртой, видимо, всё ещё дулись на нас — теперь уже всей компанией, — а вот почему молчала седьмая палата? Почему Катя ничего мне не сказала? Даже не намекнула, зараза.
А я уж было решил, что семь — и в самом деле счастливое число.
Ещё, подслушивая разговоры из нашей очереди, я узнал, что новенькая с игрушечным медведем этой ночью ревела, как ненормальная. А из тринадцатой палаты раздавались такие звуки, будто кто‐то изо всех сил пытается разломать койку. Это тоже было интересно, зачем бы девчонке разносить собственную кровать? Чтобы использовать её потом как оружие?
  
Я уже представил себе, как новенькая выламывает металлическую ножку и разбивает ею лоб полицейского, когда тот открывает дверь, но в этот момент меня пригласили в кабинет. И когда я заходил, то краем уха услышал, что завтра безумную девицу наконец‐то выписывают и переводят куда‐то, а куда, я уже не расслышал, потому что за мной захлопнулась дверь.
  
3
 
В общем‐то, тот день показался нам всем очень длинным. К вечеру все уже потеряли счёт должностным лицам, с которыми приходилось разговаривать и по сотому кругу объяснять одно и то же, как будто они все сговорились подловить нас на несоответствии. Короче, на вранье.
Все устали настолько, что ещё до ужина никому ничего не хотелось. И когда я говорю «все», то имею в виду именно всех, кто в тот день находился в больнице, включая всякие компетентные органы. Даже собак, которых приводили кинологи для поиска всяких запрещённых вещей.
Конечно, ничего такого у нас не нашлось, потому что дураков не было.
Собственно, я про то, что часам к шести-семи вечера мы выдохлись и лежали трупами на своих кроватях, которые, к слову, так и не успели поставить на место, и теперь они торчали на середине палаты, как бревно в глазу.
Нам ничего не хотелось, и было лень даже моргать лишний раз.
— Хос-спадя, — протянул Глюкер, — неужели этот дурдом закончился?
— Походу, — буркнул Миха.
— А кто‐то говорил, что обращаться ко взрослым — плохая идея, — я не мог упустить случая, чтобы подколоть парней.
Ну, а чего молчать, если я прав?
Глюкер издал какой‐то донельзя странный звук. Мишка попытался спорить:
— А что нам было делать?
— Ну, а чего мы добились? — парировал я. — В итоге мы напросились на то, что нам вообще уже никто не поверит, даже если нас тут правда будут убивать.
— Это говорит пацан, который первый начал звонить мамочке и кричать, что его тут убивают, — поддел меня Миха, и тут он, конечно, был прав.
Я ощутил, как начинают гореть щёки.
Скрипнула дверь, и в палату протиснулся Хали-Гали. Выглядел он так себе, хотя, в общем‐то, мы все там были не первой свежести.
Он удивлённо посмотрел на расположение наших кроватей и уселся на ближайшую, то есть на мою. При этом наш Шерлок казался таким загадочным, что мы все подобрались.
— З-здорово, п… п-ацаны.
Мы тоже поздоровались с ним. К этому моменту я уже рассказал парням обо всём, что успел подслушать в очереди на энцефалограмму. Поэтому беспардонный Миха первым делом спросил:
— А чё ты нас не предупредил, что допросы начались?
— А к‐как? — развёл руками парень. — У м-меня т-трубы с прош-лой н-едели нет, а пос-с‐товухи зорко с-следили, чтобы мы п-по палатам не ш… ш-арились. Ч-что мне надо б-было делать? М… м-морз-янкой в стену с-стуча-ать?
— Не знаю, — тем не менее не сдавался Мишка, — записку под дверь подбросить, например. Или на завтраке к нам подсесть, у нас же как раз четвёртое место свободно.
— Я так и х-хотел, но С-Сэм п-первым…
— Понятно, — буркнул Миха.
На минуту повисла пауза, которую, впрочем, очень быстро нарушил Глюкер своим возмущённым возгласом:
— А ты чё пришёл‐то?
— П-па делу.
Но прежде, чем он успел заговорить, снова открылась дверь, и из-за неё показалась косматая голова Сэма.
— Пацаны, хотите фокус покажу?
— Отвали, Натурал! — тут же зарычал на него Глюкер.
— Закрой дверь, щас же! — рявкнул Миха, и Сэм испуганно исчез.
Мне стало как‐то жалко его.
— Да ладно, чё вы на него набросились‐то? Сэм пацан нормальный, чё он вам сделал?
— Да забодал со своими фокусами! — кипятился толстый.
— А я тут от него новое слово узнал, — поделился Миха, — «микромагия». Эт, типа, когда он с картами нас дурит или кубик-рубик за секунду собирает.
— Ого, ты это видел? — удивился я.