Шаги во тьме
– Надеюсь, что вам виднее, Петр Леонидович, – отозвался с кушетки Свиридов.
Когда после выписки из клиники и в начале их еженедельных сеансов доктор уложил его на кушетку вместо разговора лицом к лицу, Александр Павлович, все еще часто называвший себя Пациентом (не вслух, конечно, исключительно мысленно), очень сильно удивился. Но профессор сослался на новейшую методику какого-то австрийского мозгоправа (фамилию Свиридов не запомнил) и своего подопечного уговорил. И оказалось, прав тот австриец – общалось так не в пример легче. Особенно на темы интимные, вроде чувств к супруге товарища. Как будто сам с собой разговариваешь.
Вот и сегодня он, поначалу все-таки смущаясь, рассказал о вчерашнем вечере.
К огромному его удивлению, неловкое приглашение было принято. Причем Анастасия Антоновна даже не стала дожидаться реакции матушки, а просто взяла Свиридова под руку и бросила через плечо:
– Александр Павлович меня проводит. Не ждите меня, мама, ложитесь. – И, опять не дожидаясь ответа, потянула своего опешившего кавалера.
Дальше удивления лишь множились. Во-первых, категорически воспротивилась, когда Александр Павлович сунулся было в кассу оплачивать ее входной билет:
– Я, к вашему сведению, имею собственные средства, честно заработанные!
Затем скривила пухлые губки, когда Свиридов открыл перед ней дверь:
– Спасибо, но уж поверьте, я и сама бы справилась.
И правда, справилась – к ручке двери в кинозал Александр Павлович даже не стал тянуться.
Внимательно и серьезно следила за историей Лизы Муромской и Алексея Берестова, а после финальной сцены резюмировала:
– Сразу видно, что режиссер – мужчина. Женщина такого бы не насочиняла.
– Так это же Пушкин насочинял, – робко заметил Александр Павлович, на что тут же и получил:
– А Пушкин ваш что, не мужчина?
И после, уже на улице, вовсе заявила:
– Я там, у лавки, маменьке пообещала, что вы меня до дому проводите, чтобы она не беспокоилась и не причитала. Так вот, я вас не принуждаю, сама вполне способна добраться.
– Так ведь ночь… Опасно, – уже устав удивляться, пробормотал Свиридов.
– Не извольте беспокоиться, я все-таки офицерская дочь. – И приоткрыла вязаную сумочку. Внутри блеснул костяной ручкой двуствольный «дерринджер».
– А если их будет трое? – Еле сдержал улыбку Александр Павлович и решительно сказал: – Простите, Анастасия Антоновна, я хоть и мужчина, но свои понятия о чести и обязанностях тоже имею. Поэтому если не ради вашей безопасности, то хотя бы ради моего собственного спокойствия позвольте все-таки сопроводить вас до вашего крыльца. Считайте, что это проявление мужского эгоизма. А то еще подстрелите кого-нибудь, а мне потом расследуй.
Анастасия впервые за вечер улыбнулась – и выяснилось (тут уж вполне ожидаемо и безо всякого удивления), что улыбка у нее совершенно прелестная. И даже оперлась на предложенную руку, поднимаясь в пролетку.
– Вы понимаете, доктор… – Свиридов сел на кушетке. – Она ведь совершенно не похожа на Зину… на Зинаиду Ильиничну. Но я всю ночь не спал. Все думал, вспоминал. Стыдно признаться, но даже сравнивал. Они будто с разных планет. У них даже духи разные: Зина любит пармскую фиалку, а Анастасия – ландыш. Что там ваш психоанализ про такое говорит?
Профессор отозвался из кресла:
– Есть предположение – и я его разделяю, – что все личностные особенности родом из детства. Насколько я могу судить о Зинаиде Ильиничне, ей свойственно некоторое беспокойство по поводу своего матримониального статуса, и причина тут явно в старом конфликте с родителями. А ваша новая знакомая рано лишилась отцовской опеки, вот и развивает в себе самостоятельность и независимость. Хотя, конечно, трудно делать выводы о ней только лишь с ваших слов. Вот если бы побеседовать с ней самой да с матушкой…
– Ну вот матушка-то – самая заурядная особа. У нее из родни только дочь да кенар. Черт! – Свиридов вскочил на ноги, уставился на Привродского горящими глазами: – Вы гений, Петр Леонидович! И метод этот ваш с разговорами лежа – это просто нечто! Как я мог это упустить! Кенар!
Рука профессора невольно дернулась в сторону звонка, которым он оборудовал помещение, чтобы вызывать санитаров в случае опасной активности собеседников.
– Успокойтесь, уважаемый. Что за кенар? Что вы так всполошились?
– Вы не понимаете! – продолжал дрожащим от волнения голосом Свиридов. – Кенар! Он молчал! Молчал! – Он схватил руку доктора, пожал и выбежал из кабинета.
Профессор задумчиво посмотрел на хлопнувшую створку, поправил скособочившееся пенсне и пробормотал:
– Ох, рано я тебя, милый мой, к людям выпустил. Видит бог, рано.
* * *Пожалуй, прохожие, попадавшиеся на пути Александру Павловичу Свиридову, готовы были разделить мнение профессора Привродского. Потому как, выскочив из ворот больницы, бывший ее пациент повел себя совершенно сообразно тем, кто пока еще пребывал в ее стенах за запертыми дверьми. Он огляделся по сторонам горящими глазами, ругнулся, наверное, не увидев того, что искал, сорвал шляпу, взъерошил безукоризненную до этого мгновения прическу, снова нахлобучил головной убор и побежал в сторону Матисова моста. За ним, уже почти что на углу Английского проспекта, наконец высмотрел «лихача», буквально запрыгнул в коляску и хлопнул возницу по спине:
– Гостиный двор! Рубль на чай!
У цветочной лавки соскочил, не дожидаясь, пока экипаж остановится, рванул дверь. Кенар залился.
– Цезарь! Цыц! – отозвалась хозяйка. – День добрый, Александр Павлович. Да что это с вами? Случилось что-то? С Настей?
На пол посыпались не до конца обрезанные розы.
– Почему с Настей? При чем тут?.. Нет, с ней все в порядке, – смутился Свиридов, но тут же раздраженно мотнул головой. – Не уводите в сторону! Я к вам.
Савельева облегченно вздохнула, наклонилась за цветами.
– Что за отношения вас связывают с Лейбом Ицхаковичем Шейманом?
– Что? – Тяжелые бутоны снова застучали по полу. – С Львом?.. Господи, откуда?..
Свиридов вернулся к двери, задвинул щеколду и развернул табличку словом «Закрыто» к улице.
– Мне следовало бы сразу догадаться. По вашему обоюдному смущению там, в ювелирном магазине. И уж точно все должно было стать понятно, когда на него не отреагировал ваш цербер. Точнее, Цезарь. Вы же сами мне сказали, что он у вас вместо собаки. А на него даже не пискнул. Значит, бывает здесь часто. А с чего бы ему тут ошиваться? Да и вчера вечером тоже заходил. Простите, но я видел. И как отец его к вам после заявился. Просил за сына? Отпустить или наоборот? Наверное, отпустить. Уж больно он суров в своем еврействе. Можно было бы предположить, что молодой Шейман захаживал к Анастасии Антоновне. Но сказанные ею в тот же вечер слова про ваших ухажеров эту версию опровергают. Ну что, расскажете? Или мне продолжать свои предположения?
– Ох, Александр Павлович! – Савельева рухнула на стул, закрыла лицо ладонями. – Стыдно-то как… Он ведь на пятнадцать лет меня моложе. Но вам ведь разве понять… Вы мужчина… Тяжело одной-то… Это Настька моя пока нос воротит, потому что дура еще молодая. Забила головушку ерундой всякой: права женские, эмансипация… Никаких прав не надо, лишь бы рядом было, к кому прислониться… Но это пройдет у нее. Точно вам говорю. – Она погрозила пальцем через витрину залитой солнцем улице. – Я ведь, как и вы, поначалу думала, что он к ней таскается. Разве ж могла даже представить, что он по мои прелести? Потом, как сознался, гнала его. Ну куда такое годится? Тоска тоскою, а ведь и перед людьми стыдно. За такое по глазам настегают, до конца жизни не отмоешься. Да и вера разная. Тоже не вода дождевая, в канаву не выльешь. Все как подобралось, чтоб ни в жизнь не сложиться. А он все ходил, ходил, слова разные говорил. Вы бы слышали, какие слова. Я за всю жизнь таких не слыхивала. Меня ведь замуж отдали – мне еще семнадцати не было. А что я там видела, в жизни-то? До мужа только книжки про любовь, за которые в гимназии могли за волосы оттаскать да пальцы линейкой отбить. А с мужем… Любовь… Муж лошадей своих жалел да ласкал больше, чем меня. Какая уж тут любовь. А и то ничего, жила да терпела. Честной женой. И как помер, вдовство блюла. Да уж и года весенние отцвели. – Марья Кирилловна громко хлюпнула носом – Александр Павлович протянул платок. – А тут он, Левушка. Слова говорил как в книжках – только в жизни. А письма какие с братом передавал – их же в романах печатать нужно. А бабье сердце – оно такое: его ласка точит, что вода речная лед в полынье. Кому в замужестве не повезло, как мне, всю жизнь в себе копят, да иные и не прорвут никогда это онемение. Но если уж прорвется, так все, с головой и без оглядки. Я же как думала: получит свое – и поостынет. Да и господь с ним. Наш или их – без разницы, а я хоть чуточку счастливой поживу. За все годы отлюблю – а там хоть в монастырь. А он про свадьбу заговорил.