Мориарти

— Лестрейд нам не нужен. Нам хватит вас. — Деверо на минуту задумался, потом продолжил: — А потом, на следующий день вы оказываетесь на Чансери-лейн, на месте ограбления, которое готовилось несколько недель и должно было принести нам доход во много тысяч фунтов… не только собственность лондонских богачей, но и их тайны. Опять-таки я пытаюсь поставить себя на ваше место. Как вы обо всём узнали? Кто вам сказал? Джон Клей? Сомневаюсь. Он труслив. Скотчи? Быть такого не может! Как же вы туда попали?
— Ваш друг Лавелль оставил в своём дневнике записку.
На сей раз ответил Джонс, сквозь сломанные зубы и разбитые окровавленные губы. К вину он не прикоснулся.
— Нет! Я вам не верю, инспектор Джонс. Скотчи не настолько глуп.
— Тем не менее, уверяю вас, всё было именно так.
— Посмотрим, что вы запоёте через полчаса. Всё так же будете меня уверять? Из-за вас этот мой план рухнул, и я готов был с этим смириться. В конце концов, всем планам сбыться не суждено. А вот с чем я не готов смириться, так это с вашим вторжением в посольство, и на этот вопрос вы мне ответите. Как вы там оказались? Каким образом вышли на меня? Ради моей безопасности в вашей стране я должен это знать. Вы слышите меня, инспектор Джонс? Именно поэтому я потратил столько сил, чтобы доставить вас сюда. Вы бросили мне вызов в моём собственном доме. Унизили меня, воспользовавшись моим недугом. Дело не в том, что я намерен вас за это наказать. Но я должен принять меры к тому, чтобы подобное не повторилось.
— Свои возможности вы явно переоцениваете, — сказал Джонс. — Найти вас было достаточно просто. Пройти по следу от Мейрингена до Хайгейта, а потом до Мейфэйра и посольства особого труда не составило. Этот след взял бы любой.
— Если думаете, что мы будем делиться с вами своими методами работы, можете идти к дьяволу! — добавил я. — Зачем нам вообще с вами разговаривать, Деверо? Вы всё равно собираетесь нас убить. Вот и действуйте!
Повисла тягучая пауза. Всё это время Эдгар Мортлейк смотрел на нас с плохо скрываемой ненавистью, остальные стояли вокруг, храня полное безразличие.
— Что ж. Пусть будет так.
В ходе разговора Деверо беспрестанно крутил средний палец перчатки, но теперь руки его упали вниз. Казалось, он опечален тем, что собирается сказать.
— Знаете, где вы находитесь? Под Смитфилдом, крупнейшим мясным рынком в мире. Этот город — прожорливый зверь, он заглатывает столько мяса, что и представить себе невозможно. Каждый день это мясо поступает сюда со всего мира… быки, свиньи, ягнята, кролики, петухи, куры, голуби, индюшки, гуси. Их везут за тысячи миль из Испании, Голландии и ещё дальше — из Америки, Австралии и Новой Зеландии. Мы сейчас на самом краю этого рынка. Нас никто не услышит, и мы никого не потревожим. Но неподалёку отсюда делают своё дело мясники в фартуках. Им надо наполнить свои тележки и плетёные корзины. За углом — станция Сноу-Хилл. Да. У рынка есть своя подземная станция, и скоро сюда прямо из дептфордских доков подойдёт первый поезд. Здесь его разгрузят… пятьсот тонн в день. От всей этой живности остаются только языки, хвосты, почки, сердца, филейные части, пашины и бесконечные бочонки с требухой.
Зачем я вам об этом рассказываю? У меня есть личный интерес, и я им с вами поделюсь, прежде чем предать вас вашей судьбе. Мои родители родом из Европы, но ребёнком я воспитывался в Чикаго, в Пэкингхаусе, и всё хорошо помню. Жил я на Мэдисон-стрит, возле рынка Буллсхед и скотного двора. У меня всё и сейчас стоит перед глазами… паровые лебёдки, холодильные машины, внутрь загоняют стада животных, у которых от страха глаза лезут из орбит. Разве такое забудешь? Мясной рынок прошёл красной нитью через всю мою жизнь. Повсюду дым и запахи, запахи! В летнюю жару прилетали полчища мух, а местная река становилась красной от крови — с потрохами да отбросами мясники не слишком церемонились. Столько мяса, что можно накормить армию! И это буквально, потому что много мяса посылали для армии северян, которая ещё вела гражданскую войну.
 
Вас едва ли удивит, что я рос с крайним отвращением к мясу. И когда я подрос для того, чтобы принимать самостоятельные решения, я стал так называемым вегетарианцем — это слово, кстати говоря, появилось в Англии. Мой недуг, от которого я страдаю всю жизнь, тоже родом из детства. По ночам мне снились животные, пленённые в своих загонах, они с ужасом ждали, как их поведут на мясобойню. Я видел их глаза, смотревшие на меня через решётку. И их страх каким-то образом передался мне. В моём не сформировавшемся мозгу засела мысль: животным ничего не угрожает, пока они взаперти, но как только их забирают из клеток, впереди неминуемая смерть. И я в свою очередь стал бояться открытого пространства, внешнего мира. Ребёнком я всегда натягивал на голову покрывало, иначе не мог заснуть. По сути, это детское покрывало я ношу по сей день.
Задумайтесь на минуту — сколько страданий мы причиняем животным, как жестоко обращаемся с ними, только чтобы насытить наше чрево. Я говорю совершенно серьёзно, эти мои слова имеют отношение к вашему ближайшему будущему. Я вам покажу…
Он подошёл к столам и жестом предложил взглянуть на лежавшие там предметы. Я с трудом сохранил самообладание. Впервые я смотрел на пилы, ножи, крюки, стальные стержни, железные штампы для клеймения — всё это было выставлено перед нами для обозрения.
— Животных бьют. Погоняют кнутом. Ставят на них клеймо. Кастрируют. Сдирают шкуру, а потом бросают в кипяток, и они при этом далеко не всегда мертвы. Их лишают зрения, измываются над ними, а уже после всего подвешивают вверх ногами и перерезают глотки. Всё это произойдёт с вами, если вы не ответите на мой вопрос. Как вы меня нашли? Откуда вам так много известно о том, чем я занимаюсь? И на кого вы работаете? — Тут он вскинул руку. — Вы, инспектор Джонс, служите в Скотленд-Ярде. Вы, мистер Чейз — агент Пинкертона. Мне приходилось сталкиваться с этими ведомствами, их методы мне более или менее известны. Но вы двое действуете иначе. Вы нарушаете международные конвенции, пренебрегая неприкосновенностью посольства, и у меня закрадывается сомнение: а вы, собственно говоря, на какой стороне закона? Вы беседуете со Скотчи Лавеллем — на следующий день его находят мёртвым. Вы берёте под арест Лиланда Мортлейка — и через минуту он умирает, потому что в шею ему вонзилась отравленная стрелка.
Встречаться с вами при таких обстоятельствах для меня — огромный риск, поверьте, я бы предпочёл подобной встречи избежать. Я прежде всего человек практического склада и знаю, что стражи закона — и в Англии, и в Америке — после вашей смерти удвоят свои усилия. Но у меня нет выбора. Мне надо знать истину. Обещать могу только одно: если согласитесь сказать мне правду, конец будет быстрым и безболезненным. Если вонзить в позвоночник быка маленькое лезвие, он умирает мгновенно. Так можно поступить и с вами. И тогда обойдёмся без грубости. Скажите мне то, что я хочу знать — и ваш уход будет лёгким.
Снова затяжная тишина. Вдалеке я услышал удар металла о металл, но это могло быть за добрую милю отсюда, над или под поверхностью дороги. Мы были совершенно одни, в окружении шестерых головорезов, которые намеревались сделать с нами что-то неописуемое. Кричать бессмысленно. Если кто-то наши крики и услышит, он решит, что это животные на мясобойне.
— Мы не можем ответить на вопрос, который не даёт вам покоя, — заговорил Джонс. — Потому что ваши выводы основаны на ложных посылках. Я сотрудник британской полиции. Чейз последние двадцать лет работает в агентстве Пинкертона. Мы вышли на след, пусть и странный, который привёл нас в посольство и на Чансери-лейн. Вполне возможно, у вас есть враги, о которых вам ничего не известно. Эти враги и привели нас к вам. Но вы сами проявили легкомыслие. Не попытайся вы связаться с профессором Мориарти, нашего расследования вообще бы не было.
— Я и не пытался с ним связаться.
— Я читал письмо своими глазами.
— Лжёте.
— Зачем мне лгать? О том, что меня ждёт, вы сказали предельно ясно. Чем мне поможет обман?