Мориарти

Фрау Штайлер вернулась с главным блюдом: две порции жареного ягнёнка. Я взял нож и вилку, полный решимости всё съесть.
Джонс медленно кивнул.
— Вы правы. Я пошлю телеграмму в Скотленд-Ярд, и завтра мы можем ехать. Если поезда не подведут, приедем как раз вовремя.
Я поднял бокал.
— За поимку Кларенса Деверо, — произнёс я. — И, если не возражаете, за нашу совместную работу — Скотленд-Ярда и агентства Пинкертона.
Мы выпили, положив, таким образом, начало нашему содружеству. Знай мы, что нас ждёт… тогда и вино не показалось бы сладким, а желание трудиться бок о бок едва ли возникло.
  
ГЛАВА 5
 
В КАФЕ «РОЯЛЬ»
 
Не многим американцам доводится совершить поездку по Европе, тем не менее я с трудом могу описать то, что видел в пути. Я почти всё время глазел в окно па скользящие мимо разбросанные по холмам маленькие фермы, на бурные стремнины, на поросшие ранними цветами долины, но меня что-то тревожило, и я не мог сосредоточиться на увиденном. Поезд шёл очень медленно, мы ехали в вагоне второго класса, без особых удобств. Меня одолевал страх — вдруг опоздаем? Джонс сказал мне, что нам предстоит покрыть расстояние в пятьсот миль, сменить четыре поезда, а потом в Кале сесть на пакетбот и доплыть до Лондонского моста. Опоздание на любую из пересадок было чревато срывом нашего плана. Из Мейрингена мы направились на запад, в Интерлакене пересекли озеро Бриенц и поехали дальше до Берна. Оттуда Джонс послал телеграмму, которую мы составили вместе: профессору Мориарти удалось чудесным образом спастись в ходе трагедии у Рейхенбахского водопада, и, видимо, он вернулся в Англию. Почта находилась на некотором удалении от вокзала, и мы едва не опоздали на поезд — идти долго Джонс просто не мог. Когда мы всё-таки сели в вагон, он был бледен и испытывал очевидную боль.
Первые пару часов мы сидели молча, каждый был погружён в собственные мысли. Но по мере приближения к французской границе, около Мутье, мы почувствовали потребность в общении. Я поведал Джонсу об истории семьи Пинкертонов — Джонс проявил интерес к методам расследования, какие практикуют стражи закона в Америке, пусть и более прямолинейные по сравнению с его собственными, — подробно рассказал ему об их участии в забастовке на Берлингтонской железной дороге несколько лет назад. Агентство обвиняли в том, что оно провоцировало бунты и даже убивало бастующих, но я заверил Джонса: агенты лишь охраняли собственность и пытались поддерживать мир, не более того. Во всяком случае, других сведений у меня не было.
После этого разговора Джонс достал брошюру, которую захватил с собой, и углубился в её изучение, это оказалась монография самого Шерлока Холмса, на сей раз посвящённая пеплу. Со слов Джонса я понял, что Холмс мог обнаружить разницу между ста сорока разными видами пепла от сигар, сигарет и трубок, хотя сам Джонс в этом изыскании дошёл только до цифры девяносто. Чтобы развлечь его, я отправился в вагон-ресторан и взял там пять разных проб пепла у заинтригованных пассажиров. Джонс был безмерно благодарен и весь следующий час дотошно изучал их с помощью лупы, которую извлёк из своего саквояжа.
— Как бы мне хотелось познакомиться с Шерлоком Холмсом! — воскликнул я, когда он наконец закончил изучать пепел и буквально отмахнулся от него. — А вы с ним когда-нибудь встречались?
— Встречался. — Он умолк, и я с удивлением увидел, что мой вопрос каким-то образом его обидел. Это было странно, ведь из всего им сказанного за время нашего краткого знакомства напрашивался очевидный вывод: он страстный и даже фанатичный поклонник знаменитого детектива. — Я встречался с ним трижды, — продолжил Джонс. Но снова сделал паузу, будто не знал, с чего начать. — Первый раз это была даже не встреча, я просто входил в группу агентов Скотленд-Ярда, и Холмс читал нам лекцию, прямым следствием которой оказался арест похитителя драгоценностей из Бишопсгейта. По сей день я склонен думать, что мистер Холмс больше полагался на свои догадки, нежели на строгую логику. Откуда он мог знать, что человек родился с изуродованной ступнёй? Вторая наша встреча носила совершенно иной характер, доктор Ватсон сделал её достоянием гласности и назвал меня по имени. Не скажу, что он описал меня в благожелательных тонах.
 
— Сочувствую, — только и вымолвил я.
— Вы не знакомы с расследованием, которое стало известно как «Знак четырёх»? Дело было крайне необычное. — Джонс достал сигарету, чиркнул спичкой. Раньше я курящим его не видел, и он, кажется, забыл о разговоре во время нашей первой встречи. Но в последнюю минуту вспомнил. — Извините, что навязываю вам табачный дым, — сказал он. — Иногда позволяю себе такое удовольствие. Не возражаете?
— Ни в малейшей степени.
Он выбросил сгоревшую спичку.
— Инспектором я в то время был начинающим, — объяснил он. — Недавно получил повышение. Возможно, будь это известно доктору Ватсону, он бы не был ко мне столь безжалостен. Так или иначе, как-то сентябрьским вечером — это был восемьдесят восьмой год — я оказался в Норвуде, расследовал пустяковое дело… Хозяйка обвинила горничную в краже. Я как раз допросил горничную, и тут прибыл посыльный — в доме неподалёку произошло убийство, и мне надлежит идти туда, как старшему по званию из тех, кто был поблизости.
Так я и оказался в Пондишери-Лодж, эдакой пещере Алладина… Огромный белый дом с собственным участком, с садом, который вполне мог сойти за кладбище — вся земля была в ямах. Хозяином жилища был некий Бартоломью Шолто, и я никогда не забуду, как увидел его: он сидел в деревянном кресле в своём кабинете, больше похожем на лабораторию, на третьем этаже — мертвец мертвецом, а на лице застыла ухмылка, от которой стыла кровь в жилах.
Там же был Шерлок Холмс. Чтобы попасть в дом, он выломал входную дверь, чего не имел права делать, — подобными делами занимается полиция. С этим великим человеком я оказался рядом впервые, да ещё имел возможность наблюдать его в действии — своё расследование он уже начал. Что вам сказать, Чейз? Я ведь его до этого видел, но тут он мне показался ещё выше, бросалась в глаза худоба эдакого эстета, словно он морил себя голодом. Обращали на себя внимание выступающий подбородок и скулы, но прежде всего глаза — стоило им остановиться на каком-то предмете, как они поглощали все сведения, какие этот предмет мог предложить. Он поражал своей энергией, неуёмностью, каких я никогда не встречал в людях. Двигался он собранно и экономно. И ты понимал, что действовать надо быстро, время слишком дорого. Он был в тёмном сюртуке, с непокрытой головой. В руках держал рулетку, которую как раз убирал.
— А доктор Ватсон?
— Он был менее заметен. Просто стоял в тени в углу комнаты, роста среднего, круглолицый, сдержанный.
Описывать дело в подробностях не буду. Если интересно, можете прочитать сами. Покойника звали, как я уже сказал, Бартоломью Шолто. Оказалось, что ему и его брату-близнецу, Таддеушу, отец оставил большое наследство. Но найти его они не могли. Отсюда и столько ям в саду. Факты этого дела представлялись мне очевидными. Два брата повздорили, как часто бывает с мужчинами, когда на них обрушивается неожиданное богатство. Таддеуш убил брата, поразив его выпущенной из трубки ядовитой стрелой. Забыл сказать, что в доме было полно индийских безделушек. Я арестовал Таддеуша, а заодно и его слугу, человека по фамилии Макмёрдо — за соучастие.
— Вы оказались правы?
— Нет, сэр. Как выяснилось, я был не прав. И выставил себя круглым дураком, не первым, разумеется, кто снискал себе такие лавры, — в моей шкуре до меня приходилось бывать и коллегам, — но тогда меня это мало утешало.
Он замолчал и перевёл взгляд за окно, где сменялись чередой французские деревушки, но по его глазам было ясно — к пейзажу он безучастен.
— А в третий раз? — спросил я.
— Это было ещё через несколько месяцев… любопытная история с Абернетти. Если не против, сейчас я о ней распространяться не буду. Она и по сей день вызывает у меня раздражение. Началась она, как казалось, с ограбления… хотя и не совсем обычного. Скажу лишь, что я снова всё проморгал и стоял, как чурбан, а арест производил мистер Холмс. Больше такого не повторится, мистер Чейз. Это я вам обещаю.