"Фантастика 2025-22". Компиляция. Книги 1-23 (СИ)
А может…
Но это — уже надежда, а ее надо гнать от себя…
Я просто не питаю никаких иллюзий. Война — не место для счастья, война — не место для нормальных людей, я это понял, знаю и все равно каждый раз убеждаюсь заново. Лучше уж стать таким же сумасшедшим, как остальные, и вместе со всеми вкладывать душу в чеканку строевого шага на пыльном плацу…
Что поделаешь, если наши души годятся только для подкованных каблуков и равнения в строю?! С этим нужно смириться, потому что поделать ты ничего не можешь…
Только так…
Да, они все погибли — Щука, Цезарь, Рваный, Паук, Капуста, Горячка… Они и все остальные — ветераны, уголовные, политические, «оводы» — весь предыдущий состав штрафного «Мстителя».
Сейчас вокруг меня новые лица — ветераны, уголовные, политические, «оводы». Новое, свежее мясо для непрерывной мясорубки войны…
Две недели на Галактионе мне тоже неожиданно засчитали, как нахождение на боевых, плюс пять суток на Казачке, таким образом я отбыл девятнадцать дней из объявленного мне восьмимесячного срока наказания. Я бы, конечно, не назвал это надеждой на выживание, но — чем черт не шутит, пока Господь видит сладкие сны о всеобщем счастье…
Из научного городка меня вернули с Галактиона на планету Сахара для «дальнейшего прохождения службы в предписанном штрафном подразделении».
— Ну ты, отрыжка вислоухого дерьмоглота! Чего рот раззявил, как неродной в стае гипермотов живородящих?! — это было первое, что я услышал, шагнув на территорию части.
Оказалось, да, Градник. Живой и краснорожий. Отчитывает кого-то со всем своим внутренне-богатым животным миром…
Градник мне почти обрадовался. Он даже удостоил меня милостиво-приветственного кивка, благосклонно, но больно ткнул кулаком в брюхо, назвал «везучей сволочью» и снова назначил командиром второго взвода в первую роту — его роту. Он теперь командир и уже второй лейтенант. Получил повышение, видимо, там, наверху, кому-то все-таки удалось представить злополучное «Штормовое предупреждение» как очередную победу. Может, не самую славную в новейшей военной истории, но в ряду других достойных…
Как я потом узнал, он вовремя пристроился поближе к Дицу, а с этим — не пропадешь. Диц тоже уцелел. Как теперь шепчутся, он и в «утюгах» не был, так и просидел в «гусе» все десантирование. Якобы сначала осуществлял корректировку по подразделениям, а потом «гуся» зацепили лазерами, и тому пришлось уйти на высокую орбиту. А Градник якобы засвидетельствовал, что комбат хотел, но не мог. За и что и был представлен комбатом на повышение…
Я думаю, командование прекрасно понимает, что капитан просто побоялся высаживаться. Но так как бояться ему следовало в первую очередь не противника, а собственного «контингента», то в глазах командования это уже не трусость, а предусмотрительная осторожность. Ценный кадр, умеет держать личный состав в кулаке, такими кадрами не бросаются…
Вот кого я действительно рад был встретить, так это Пестрого. Он с двумя бойцами все-таки дошел до точки возврата, сумел эвакуироваться.
Тоже — повезло…
Когда меня этапировали с отдельным конвоем из двух полицай-сержантов, как особенно ценный груз, народа в казарме почти не было. Пополнение начало массово прибывать два дня назад, а сегодня — первое общее построение поротно и повзводно.
Нет, ничего не меняется в этом мире…
И ветер дует, и песок хрустит, и мы стоим «смирно», а комбат Диц вышагивает перед нами в сопровождении трех новых ротных командиров, которые уставились ему в спину и в то же время словно бы заглядывают в рот. Градник, в новенькой офицерской форме, конечно, особенно усердствует.
— Вы, штрафники, собачье дерьмо, еще не знаете меня как следует… — вещает Диц, по-змеиному поводя головой.
Все то же самое — убедительный правый кулак, не менее убедительный левый кулак, чрезвычайно убедительный носок сапога в промежность…
Впрочем, одно отступление от предыдущей программы он все-таки делает — объявляет минуту молчания в честь погибших на Казачке офицер-воспитателей — слава героям! — и штрафников, дерьма собачьего, но сумевших хотя бы сдохнуть как положено настоящим солдатам!
«Слава героям!» — еще раз объявляет капитан в заключение своей проникновенной речи, полной, на мой взгляд, вышеупомянутого дерьма.
Мы все молчим секунд пять, семь, а может, и десять…
«Да, наверное! Слава героям! — думаю я. Слава чаще всего достается не тем, кто ее заслуживает, но им, к счастью, это уже безразлично»…
И все-таки — минута молчания… Вечная память всем! И недолгая, на удивление короткая память каждому в отдельности…
Словом, ничего удивительного и ничего нового. Все это уже было, не раз и не два, длится ровно с тех самых пор, как человекообразная обезьяна впервые взяла в руки палку. Впервые — не для того, чтобы доставать высоко растущие фрукты или выкапывать из земли сладкие корешки, а с благородной целью трахнуть по башке рыжую тварь из соседнего племени, редкостную и безусловную сволочь, все время шмыгающую на чужой берег ручья за вкусно-кисленькими личинками…
И так будет впредь! Думаю, будет еще очень долго, бесконечно долго, пока человечество, наконец, не поймет, что в любой войне бывают только победители и побежденные, а вот выигравших — никогда не бывает!
Я не претендую на авторство этой мысли, полагаю, я — всего лишь один из многих, кому она периодически приходит в голову…
Минута молчания заканчивается на втором десятке секунд.
— Баталь-он! Рав-няйсь! Смир-рно! — командует первый лейтенант Олаф Раггерборд, новый замкомбата по УОС…
Николай Бахрошин
Судный четверг
Пролог
Планета Казачок. 15 октября 2189 г.
Подножье Скалистых гор,
4-й укрепрайон войск Казачьего Круга.
14 часов 08 минут.
Земля проносилась совсем близко под днищем, Семен видел: высота — метров пять-шесть, не больше. Черная земля. Черная, сухая и пепельная. Выжженная последними бомбардировками Штатов до полного смешения горючей химии с плодородным слоем. Бывшим плодородным слоем — так правильнее.
Зловещая, в общем, картина, даже ирреальная в этом резком контрасте: темные, мертвые холмы и оплавившиеся камни под беззаботным, безоблачно-синим небом. Небу, как всегда, плевать на то, что происходит внизу. Истина, не требующая доказательств…
Обычно в середине осени, когда спадает жара и поднимается уровень подземных рек, степь в предгорьях покрывается малиново-сиреневыми цветками болиголова, кустистыми и нарядными, как россыпь детской мозаики. Семен помнил — еще в прошлом году степь в это время казалась праздничной и пахла до головокружения.
Нельзя сказать, что ему нравился резкий, дурманящий запах болиголова. Трудно, наверное, найти человека, которому бы он действительно нравился. Болиголов — название говорит само за себя. Просто несколько лет назад, вот так же в середине осени, их было двое в степи — он и она. И одуряюще пахли ковры цветов, и кружилась голова от этого запаха, и весь мир мелькал и кружился до замирания сердца, как пестрая, балаганная карусель, сорвавшаяся с шеста…
Сколько лет прошло? Не очень много. Или — очень? Сейчас казалось — целая жизнь пролетела с тех пор, как он пьянел от любви, чувствуя, что на глаза наворачиваются настоящие теплые слезы нежности.
Нет, это была не жена… Жена как раз оставалась дома и плакала на кухне, прячась от детей за закрытой дверью. Он знал, догадывался, что жена уже все поняла, и ждет, и плачет, и проклинает, наверное, его и ее. Но поделать ничего не мог, да и не хотел. В тот момент — не хотел…
Ему потребовался почти год, чтобы взять себя в руки и зачеркнуть ее навсегда.
Он это сделал. Вычеркнул. Скорее — вырвал. Не ради себя, не ради жены, даже не ради карьеры кадрового офицера, которого прочили в академию Генерального штаба. Ради детей. Они, маленькие, любимые, родные, уж точно не виноваты, понимал он даже в угаре.