"Фантастика 2025-22". Компиляция. Книги 1-23 (СИ)
И спина опять начинает болеть, почувствовал я. Эта ноющая, ломящая боль всегда возникает у меня ниоткуда, из глубины костей, а потом нарастает, накатывает, как звук далекого, но приближающегося истребителя. Вот уж некстати…
— Батальон, слушай меня! — скомандовал Куница.
Мы слушали. А почему бы и нет?
— Солдаты! Герои! — он повысил голос. — Пусть… э… — он запнулся, как это с ним часто бывало, — э… победа пока не с нами, пусть коварный враг смеется нам в лицо из-за своих укреплений…
«А он ведь речь толкает! — сообразил я. — Вдохновляет, так сказать, словом на дело. Ох, нашел время, умная голова!»
— Да, наша первая атака… э… захлебнулась! Да, после этого боя мы не досчитаемся многих, но вот что я вам скажу, солдаты, — пусть трудно, пусть скалятся недобитые зубы…
— А чьи зубы-то недобиты, господин офицер-воспитатель? — не утерпел Рваный.
Вокруг одобрительно загоготали.
— Что? — осекся Куница.
— Что-что? Что ты там сказал, рядовой? — немедленно вскинулся Гнус.
— Нет, я просто интересуюсь, господин лейтенант… Если у врага недобиты — одно дело! Это жалко, конечно… Какая мне радость от их зубов-то, не кумовья, небось… — начал дурашливо объяснять Рваный под радостное хихиканье прочих охламонов. — А вот ежели у нас, к примеру, зубы недобиты, так хоть последние бы поберечь, их и так осталось на две ложки каши… Я просто интересуюсь, не подумайте чего плохого, сэр…
Все-таки заговорил всех, черт полосатый! Характерное движение воздуха, когда от земли словно отделяются маленькие блестящие точки и складываются в мерцающую бахрому, я заметил не сразу.
— Антиграв-ловушка! — закричали сразу несколько голосов. — Братцы, форсаж!
Здесь «гайка»!
Так и есть! Конечно! Стационарные минные поля, «ползающие» мины или самонаводящиеся ракеты сканер броника вычисляет на раз, радостно оповещая об этом предупредительным красным миганием на дисплее шлемофона, а вот «гайка», небольшая деталь из антигравитационного двигателя звездолета, в сущности, и оружием-то не является, просто деталь… Нужно лишь присоединить к «гайке» соответствующие датчики, чтобы она сработала на нужную цель в момент ее появления поблизости — и тот, кто проворонит, уже не выберется…
Пока наши «оводы» хлопали глазами и жевали сопли, штрафники, кто поопытней, стали выстреливаться из строя вверх, не дожидаясь команды. Когда края антиграв-ловушки начинают смыкаться — тут уже не до разговоров, тут бы ноги унести поскорей! Сомкнётся — раздавит, как лягушку прессом, никакая броня не спасет… Да что броня! Даже тяжелые МП-танки, попадая в «гайку», предстают потом в первозданном виде листового железа! Ничего удивительного — разница силовых полей между гравитацией и антигравитацией. Понятно, ничто материальное не. выдерживает… «Гуманное» изобретение дальних миров, между прочим, это там додумались монтировать из звездолетных двигателей самые страшные мины в истории вооружения.
Хорошо, хоть эта чертова отрыжка прогресса не сразу срабатывает. Пехотинец с его обзором может вовремя заметить признаки активации и успеет выскочить на форсаже. Вот танкистам или самоходчикам хуже — те никогда не успевают, их защищенные телескопические гляделки не рассчитаны на разглядывание таких нюансов, как блестящие искорки в воздухе. Вот и приходится им, бедолагам, во время наступательных маршей высовывать из люка башку в шлемофоне. А для наступающей башки это чревато безвременным расставанием с плечами со скоростью ударной волны…
Словом, наш импровизированный митинг закончился быстро и весьма плачевно. «Гайка» все-таки успела зацепить правый фланг строя. Уже в полете я краем глаза заметил, как воздушная бахрома невесомой паутиной коснулась отдельно стоящих «оводов», с другой стороны — смяла правый фланг строя. Кто-то, кажется, Гнус, все-таки стартовал успешно, за ним — Куница, смыкающиеся поля подшибли его уже в воздухе, и он задергался, наткнувшись на невидимую преграду, завис, странно удлиняясь всем телом, но вроде все-таки выскочил, вывалился.
Больше я ничего не успел заметить. Дикие, отчаянные крики в наушниках подстегнули, словно удар хлыстом. Честное слово, в такие моменты броник словно бы чувствует своего хозяина без всяких команд, как будто сам форсирует все двигатели — несешься, выкатив глаза на лоб и не помня себя…
Есть все-таки в антиграв-ловушке нечто невообразимо мерзкое, поэтому даже самые обстрелянные ветераны шарахаются от нее, как нервные барышни от сороконожки. Я знаю, те, кто хоть раз выскакивал из смыкающейся «гайки», начинают коситься даже на прогулочные космояхты, на собственной шкуре прочувствовав, какая дьявольская сила скрыта под их изящными корпусами. Таков, в сущности, весь наш хваленый прогресс — с легкостью выпускаем из бутылки джинна, а потом скрипя зубами загоняем его обратно нечеловеческими усилиями…
* * *— Киреев, взводный, слушай меня… — хрипел Куница, нарушая первое правило штрафбата, — никаких имен и фамилий, никаких прежних званий — только клички до полного искупления кровью или смертью. Чтоб, значит, постоянно помнили, где находятся… Мы, то есть.
Впрочем, нашему ротному Командиру, теперь можно сказать — бывшему, уже было чихать на все правила, постановления и уставы. Силовые поля по грудь раздавили всю нижнюю часть туловища, смешав в кровавый винегрет плоть, металлы и бронепластик. Как он ухитрился выскочить — уму непостижимо. Если бы не инъекции из покореженного броника, первый лейтенант наверняка бы уже рапортовал архангелу Гавриилу о прибытии в бессрочное увольнение в райские кущи по состоянию здоровья, несовместимому с телесным существованием… Куница это понимал.
Он лежал на земле, лицевой щиток гермошлема был приподнят. Я тоже приподнял свой, вдохнул нефильтрованного воздуха Казачка и, как обычно, в первые мгновения «поплыл» от ударивших по лицу запахов, звуков и света.
Крепко, до боли, зажмурив глаза, я справился с собой и рывком, внутренним усилием вернул мир в нормальное состояние.
Наклонился к нему. Отчетливо увидел запавшее, пепельно-серое, словно уже неживое лицо, на котором передние зубы выдавались вперед еще больше. На узеньком лбу виднелись мелкие бисеринки пота, хотя и они не придавали ему вид живого. Просто роса…
Он умирал. Но держался хорошо, по-мужски, не канючил и не скулил. Я же говорил, Куница, хоть и долдон, но не трус и не сволочь. Видимо, согласился пойти в штрафбат офицер-воспитателем, польстившись на утроенный оклад жалованья и выслугу один месяц за шесть… Интересно, у него есть семья?
Когда я подумал об этом, мне почему-то показалось, что у него обязательно должна быть большая семья и много детишек… И нарядный двухэтажный домик с чистеньким палисадничком в тихом пригороде… Вот какая чепуха лезла в голову… О мертвых — или хорошо, или ничего… А об умирающих?
— Слушай меня, Киреев… Какие потери, доложить…
— Из штрафников — одиннадцать человек погибших, из состава офицер-надзирателей — один, лейтенант Джефри, — доложил я, из деликатности не включая самого ротного в этот список.
— Двое, Киреев, двое… — уточнил он, кривя губы от боли.
— Что, господин первый лейтенант?
— Из офицеров — двое… — повторил он. — Меня тоже можешь не считать… Так… Я помню, ты же до штрафбата был офицером десанта, капитаном… Так что с батальоном справишься… Справишься?
— Так точно, господин офицер-воспитатель!
— Брось, не козыряй, не до этого… Оставляю тебя за комбата… Приказом по батальону…
— Из офицеров же остался Гнус… виноват, первый лейтенант Хиггрес, — напомнил я.
Куница презрительно поморщился. Если только это была не очередная гримаса боли.
На Гнуса, действительно, было мало надежды. После столкновения с «гайкой» он пребывал в полной прострации, маячил сейчас неподалеку, ни на что не обращая внимания. Это было его первое десантирование, вообще первое участие в боевых действиях, да и офицер-то из нашего главного идеолога и подпевалы комбата, как из дерьма пуля, об этом все уже давно догадались. Куница, в отличие от него, хотя бы обладал кое-каким боевым опытом…