"Фантастика 2025-22". Компиляция. Книги 1-23 (СИ)
— Ээ… так точно?
— Как-то ты неуверенно звучишь с утра, Уваров… — поворачивается ко мне Мария Сергеевна: — неубедительно… Ты что, штатский что ли?
— Никак нет! Есть принять пост! — рассуждения и рефлексии на тему «готов ли я стать заместителем по боевой части» и «меня же этому никто не учил» — это все у гражданских. Здесь все просто — командир приказал, ты пошел и исполнил. Все. Самокопания «тварь я дрожащая или право имею» — это пусть командир решает, кто ты. А если командир решил, то ты должен пойти и выполнить приказ. Потому как командиру виднее. Эх… как-то быстро я в роль гвардии лейтенанта вжился… удобно так — думать не надо, только приказы исполняй. Но этот приказ не противоречит ни гвардии лейтенанту ни офицеру Корпуса Дальней Разведки. Если я уж попал сюда и у меня нет задач, нет вводных, то любой офицер КДР делает то, чему его учили на курсах внедрения и инфильтрации в качестве агентов влияния — вживается, обрастает социальным связями и знакомствами, повышает свой социальный рейтинг и ранг, карабкается по карьерной лестнице. Потому как агент влияния — крестьянин и агент влияния — герцог — совершенно разные уровни влияния имеют. Так же и просто гвардии лейтенант, командующий взводом девчушек, и заместитель командира части по боевой — это совсем иной уровень. Так что — есть принять пост и разрешите исполнять?
— Ступайте, Уваров. — кивает Мария Сергеевна, не отрываясь от лицезрения заснеженного поля: — Ступайте. Принимайте дела. И, да. Цветкову я вывела из состава роты, она теперь твой личный адъютант.
— Так точно! — и я удаляюсь, не совсем уверенный что она заметила мое отбытие. На полпути к лагерю ко мне присоединяется Цветкова.
— Вы теперь на майорской должности и у вас есть личный адъютант! — расцветает она: — И это я! Я все слышала!
— Раз уж ты все слышала, значит повторять не надо, — говорю я: — и то плюс. Веди меня.
— Куда?
— Как куда? Дела принимать. Где тут штабная палатка?
— А. Вы опять не помните. У лагерей всегда одна и та же архитектура, как в Римской армии, одни и те же улицы. Штабная — в самом центре, на пересечении Долготы и Широты, — поясняет валькирия: — но я вас проведу. Следуйте за мной — и она ускоряет шаг. Я иду за ней и любуюсь ее ладной фигуркой, тем, как похрустывают свежим снежком ее сапожки, как плавно ходит из стороны в сторону… ее шинель, которая обтягивает приятные взгляду округлости ниже талии.
— Что там с господином Малютиным? — справляюсь я по дороге.
— Он… он все еще болен! Нельзя его сейчас бить! — поворачивается ко мне Цветкова: — У него рука отрастает!
— Да кто его бить собирался… — ворчу я: — нужен он мне больно. Не помер и ладно…
— Не надо его убивать, у него откат. Трое суток убивать нельзя, это уголовное преступление — в откат человека убить. — предупреждает меня валькирия: — И вообще, церковь Святой Елены считает, что дуэли — это грех. Потакание гордыне человеческой и все такое. Покаялись бы вы, Вашблагородие, ведь Андрей Евграфович не со зла…
— Не собираюсь я его убивать. Это он у нас рвался на дуэль. Мне главное, чтобы тебя не обижал.
— Так Андрей Евграфович причину имеет, — грустно говорит валькирия: — у него чувства романтические были к избраннице, а та в церковь Святой Елены ушла, да в валькирии перекинулась… вот он в каждой из нас ее и видит. Оттого и злится.
— Но ты-то тут при чем? И почему ты должна это терпеть? — не понимаю я.
— Так ведь не только у Малютина возлюбленная в валькирии ушла. Много у кого… дочери, жены, матери. — вздыхает валькирия Цветкова: — Мы, валькирии между собой давно решили, что все эти люди — наша семья. И… если кому матери не хватает, дочери или там друга — мы стараемся, чтобы не совсем пусто у них на душе было. Да и нам веселее — как будто есть семья… наша общая. Кому денежку занесем, да сладостей купим, с кем поговорим на крылечке, все легче на душе-то… вот только возлюбленных мы заменить не можем… непорочна суть валькирий. Оттого-то господин Малютин и серчает… принять не может. А мы… мы что… нам все равно. Брань на вороту не виснет, а рукам он воли не дает. И… все-таки грустно конечно. Неплохой он человек, только покалеченный любовью своей…
— Вы, прошу прощения у дам, все-таки дуры романтические. — откликаюсь я и у Цветковой аж шаг сбивается, она запинается и оборачивается с широко открытыми глазами.
— Да, именно вы, сударыня и все ваши валькирии. — говорю я: — Видел я такое, да. Что это за коленкор — если человек от любви страдает, то ему все простительно? Что за бред? А если бы у него геморрой вылез и он ругался бы как сапожник на вас? Какая разница из-за чего у него страдания? Держи себя в руках и не позволяй себе срываться на людях, которые к твоей личной беде отношения не имеют! Мужчина ты в конце концов или нет.
— Но любовь! — начинает было валькирия Цветкова и я прерываю ее.
— Любовь-шмубовь. Нет никакой любви. Вот дружба есть, товарищество, партнерство даже. А ваша любовь, ревность и прочие страсти — это у нас исключительно гормональное и на сексе основывается — со стороны мужчин. А так как секс вам не доступен, девушки вы непорочные, то и знать об этой стороне жизни ничего не знаете, так?
— Ну… да, но…
— А я — знаю. Потому как эксперт в этой области говорю с высоты стажа и многолетнего опыта — у господина Малютина затык на своей исключительности и комплекс неполноценности. А еще мелкий и злобный зверек и как только у него откат пройдет — я ему такую оплеуху вкачу, что он в завтрашний день влетит.
— Как это нету — любви⁈ Вашблагородие! — топает ногой валькирия Цветкова и ее высокая шапка едва не сваливается с головы, ее глаза мечут
— Хорошо! Есть любовь! Но не такая, какой вы себе голову забиваете, непорочные девицы! Любовь, например матери к ребенку — безусловная и вечная. Вот это любовью можно назвать. Когда ни внешность, ни поступки, ни деньги, ни слава — ничто не имеет значение. Вот любит она его и все. Господин Малютин же свою избранницу полюбил за внешность, но не уважает ее решение, ее личность. Это она приняла решение пойти в валькирии, а он — вместо того, чтобы принять ее решение — отрывается на вас. Ну хорошо, а что если это ты — его бывшая? Вы же тоже забываете все и меняетесь?
— Н-нет! Быть такого не может! — тут же краснеет валькирия Цветкова и прижимает ладошки к щекам: — Нет! Я уже пять лет как валькирия, а он…
— Гипотетически! Вот предположим, что она — это ты, что он так же по-свински к тебе относился бы?
— Прекратите меня смущать, Вашблагородие! — зажмуривается красная как рак Цветкова: — Вы просто невозможный! — она топает ногой и убегает. Мда, дисциплинка в рядах воинов-монахинь хромает конечно… но ведь они и не настоящие солдаты, они вроде парамилитари групп, эдакие религиозные волонтеры с чуточкой магии… как раз Прорывам противостоять, да периодическим выплескам тварей за периметры. Это я — гвардии лейтенант, у меня Устав и дисциплина, а у них — Закон Божий, да Наставления Святой Елены, которая по преданиям и была первой валькирией.
— Умеешь ты, Уваров, людей к себе располагать, — встает рядом со мной гусар Леоне и протягивает плоскую фляжку: — коньяк будешь?
— А давай! — беру я у него фляжку и делаю глоток. По пищеводу вниз пробегает жидкий огонь! Мир начинает играть красками, все как будто становится ярче и веселее.
— Но, но… я сказал глоток, Уваров. — отбирает у меня фляжку гусар и прикладывается сам, довольно выдыхает и крутит головой: — Эх! Хорошо пошла. Сегодня чертовы «молчи-молчи» притащатся, денек тяжелый будет, лучше заранее наклюкаться. А то с ними, так их растак, ни черта не весело.
— «Молчи-молчи»? Армейская служба безопасности? Контрразведка?
— Уй, Уваров, а ты и правда ни в зуб ногой. Сибиля, конечно же. Ик! Глаза мои их бы не видели. Никому мало не покажется, словно это мы тут Прорыв устроили. Начнется — кто где был, да кто что делал, да не проводились ли обряды бесовские да чернокнижные… все мозги наизнанку вывернут, а я страсть как не люблю, когда в моих мозгах копаются. На… еще глоток сделай, только мне оставь, не допивай все сразу, мои запасы коньяка шустовского все там… в десяти верстах отсюда, в комнате моей остались… эх.