"Фантастика 2025-22". Компиляция. Книги 1-23 (СИ)
Вообще, контраст между боем, кровью и смертью, между бойней и этим «не извольте беспокоится» — с оттопыренным в сторону мизинчиком… этот контраст раздражал меня, толкая на свойственные ветеранам поступки. Например — заорать что-то вроде «ребята там кровь проливают, а вы тут кашу с мясом жрете!» и кулаком по столу.
Но это — просто реакция на стресс. Не виновата эта барышня с надутыми губками, она просто проживает стресс по-своему — пытаясь вернуться в прошлое, скрывая травму за привычными словами и поведением. И что, было бы лучше, если бы она сейчас рыдала, размазывая грязь и слезы по лицу? Нет. Девушка молодец, держится, приспосабливается. Вот, у себя привыкла с серебра да золота есть, по паркету ходить, но и в брезентовой палатке не сдается, держит себя, кашу нам принесла… молодец.
— Ваш отец прав, — вздыхаю я: — но и вы молодец, Вероника Петровна. А… можно еще каши? Добавку?
— Конечно! — вскакивает на ноги Вероника Петровна, одарив нас с гусаром улыбкой: — Я сейчас! — и она исчезает в глубине палатки, там, откуда идут одуряющие запахи солдатской каши с мясом. Я смотрю ей вслед и улыбаюсь.
— Между прочим, мы с тобой договорились. — кряхтит гусар Леоне, придерживая раненную руку: — Вероника — моя. А ты сразу лапы растопырил! Друг называешься… вот откроется у меня Родовой Дар… во второй раз — я у тебя тоже девушку уведу!
— Что⁈ Я никого не уводил!
— Но хотел! Смотри у меня! — грозит мне пальцем Леоне: — Вероника Петровна — невинный цветок, а ты, Уваров — грех содомский и гоморра в одном флаконе! Думаешь я не знаю? Вместе в тот бордель в Чите ходили!
— Чем дольше я тебе знаю, фон Келлер, тем больше я понимаю, что мы с тобой — настоящие друзья… — вздыхаю я: — вот прямо на всю жизнь.
— Аминь, Уваров, аминь. — ухмыляется Леоне: — Еще кофейку? Через день сюда армейские прибудут, и так спокойно уже не будет. А пока — ты бы помылся, что ли… воняет от тебя.
Глава 10
Когда я открываю глаза, то некоторое время пытаюсь понять, что это за ткань висит перед лицом и где я нахожусь. Только через некоторое время я соображаю, что ткань не висит прямо перед лицом, а находится вверху, как и положено ткани палатки. И что уже довольно светло, свет пробивается и через не совсем плотно прикрытый полог, и через местами прохудившуюся ткань. В палатке тепло… не то, чтобы совсем, но стоящая тут же металлическая «буржуйка» — исправно трещит дровами и излучает тепло. Я поднимаю голову и осматриваюсь. Как ни странно, в палатке я — один, остальные койки пустуют, а ведь вчера палатка была забита под завязку, эвакуация происходила в спешке и мест на всех не хватило. Наверняка кто-то просто у костров ночевал или, там, рядом с телегами. Это у меня вчера ни сил, ни желания уточнять кто и как расположился — не было. Да и не моя это ответственность… наверное.
Я встаю и нахожу рядом со своей раскладушкой аккуратно сложенные вещи. Сине-красный мундир… если красных с голубым увидишь ты солдат, прикуси свой язычок, они пусть говорят… если ж душкой назовут тебя вдруг невзначай… ты где кто был, где кто сейчас — смотри не разболтай… — приходит на ум песенка.
Встаю, одеваюсь, натягиваю сапоги, накидываю шинель, подпоясываюсь ремнем, отметив, что на нем нет ни кобуры, ни сабли в ножнах — и выхожу наружу, откинув полог. Снаружи светло, дневной свет режет мне глаза и я прищуриваюсь, привыкая…
— Доброго утра, Владимир Григорьевич! — весело окликает меня кто-то и я поворачиваюсь, прикасаюсь к козырьку фуражки.
— Доброе утро, Вероника Петровна! — здороваюсь я с барышней Зиминой и ее подружкой, которая висит у нее на руке и разглядывает меня широко распахнутыми глазами. Барышня Зимина, несмотря на вчерашний апокалипсис, одета уже в другое пальто, красного цвета, с собольим воротником, приталенным и сидящем на ней как влитое. На ногах — кокетливые сапожки. Ее спутница — одета соответствующе, сразу видно, что не крестьянского роду-племени, а боярского как минимум. Вокруг — все тот же палаточный лагерь, но уже видно, что быт начинает налаживаться, стучат молотки, где-то что-то строят, я замечаю ряд шалашей у кромки леса — так вот как компенсировали недостаток палаток, все-таки сибирского мужика просто так холодом не проймешь — даже если его в лес выкинуть, был бы топор да этот самый лес, он тебе и шалаш срубит и костер разведет, а время дашь, так и дом построит.
— Полагаю вы забыли, — кивает Вероника Петровна и представляет свою спутницу: — это моя сестренка Тамара. Жаль, что вы забыли, как весело проводили время вместе, мон шери…
— Что ты такое говоришь! — фыркает сестренка Тамара: — Не было ничего! Владимир Григорьевич всегда был слегка… отстранен. Это у вас какие-то встречи тет-а-тет с господином фон Келлером…
— Рад знакомству, — наклоняю я голову: — к сожалению Вероника Петровна права — у меня амнезия и я не могу вспомнить вас, хотя это самое настоящее преступление. Вы очаровательны.
— О… а говорите все забыли, — улыбается Вероника: — так и не скажешь.
— Вашблагородие! — валькирия Цветкова. В новой шапке, шинель старая, немного грязноватая из-за вчерашних приключений, зато шапка — новая, высокая, непрактичная, но красивая, с золотой кокардой. За это время я уже привык что валькирия Цветкова всегда где-то рядом, запомнил ее голос, так что не удивляюсь ни капельки. Я вот проснулся, из палатки вышел, даже помыться и позавтракать не успел, а она уже тут как тут. Интересно, какое у нее имя? Все время по фамилии к ней обращаться как-то казенно, что ли… а после пережитого мы с ней точно на «ты» можем перейти. Повидали дерьма, что уж тут.
Тем временем валькирия козырнула мне, обожгла взглядом «штатских профурсеток» и тут же выпалила: — Вас госпожа полковник изволит искать! За вами послали! Велено чтобы сразу к ней!
— А? Спасибо… Цветкова. Барышни, увы, мне придется откланяться… — прикладываю пальцы к козырьку фуражки, барышни Зимины приседают в удивительно аккуратном и уместном книксене, и я удаляюсь. Спешу вслед за валькирией.
— Цветкова — говорю я ей в спину.
— Да, Вашблагородие?
— А у тебя имя-то есть?
— Маргарита Цветкова, Вашблагородие.
— Ты и Цветкова и Маргарита?
— Так уж случилось. Госпожа полковник ждет вас там. — она останавливается на краю палаточного городка и машет рукой в поле. У кромки поля, все на том же месте — стоит одинокая фигура. Кажется, что она так и не сходила с этого места все это время. Я подхожу к ней, отмечая, что на плечах у нее новая шинель. Она стоит, широко расставив ноги, скрестив руки на груди и попыхивая трубкой.
— Полковник. — козыряю я ей, встав рядом.
— Уваров. — откликается она, продолжая смотреть вдаль: — Выспался?
— Так точно. Выспался. — отвечаю я. Рядом с Марией Сергеевной мне почему-то хочется вытянуться «во фрунт», щелкнуть каблуками и немедленно сделать лицо «лихое и придурковатое, дабы разумением своим не смущать начальство вышестоящее». Внушает госпожа полковник, да. Кстати, вот вчера я и выяснил, почему она для кого-то «госпожа полковник», а для кого-то нет. По Уставу — господин полковник или там госпожа полковник. Но! Уставы писаны только для чужих. Свои же, те, кто по-настоящему свой, из братства офицерского — никогда так друг к другу не обращаются. По званию обычно — просто полковник и все. А уж в гвардейских полках и вовсе — брат-храбрец и все тут. Или сестра. Сестра Битвы — звучит…
— Алексей Иванович погиб, — говорит она, глядя вдаль: — остался в городке, говорит поищу тех, кто сигнала об эвакуации не слышал, бабка там глухая была одна… да в лагере потом семейную пару не досчитались с детьми… вот и остался. Вчера я еще ждала… думала, что может вышел в другом направлении… а сегодня уже ясно что все. С утра твари пару кругов уже пробежали по периметру, если не вышли до сих пор, то и не выйдут.
— Может… сбегать поискать? — осторожно предлагаю я.
— Это бесполезная трата времени, — мрачнеет лицом Мария Сергеевна и наконец вынимает трубку из уголка рта: — нету смысла. Он — мертв. Но я позвала тебя не за этим. Принимай пост, Уваров, будешь моим заместителем. Зам по боевой части.