Пари (СИ)

Боже, да почему я вообще об этом думаю?!
Вовремя даю себе моральную затрещину, прихожу в чувство и все-таки сползаю с колен Лекса на сиденье. На этот раз он уже даже почти не против. А как только между нами оказывается свободное пространство — демонстративно отворачивается к окну, как будто мелькающие за окном столбы и рекламные растяжки — верх всего, что может вызвать его заинтересованность.
Вот и хорошо, самое время порадоваться свободе и вдохнуть полной грудью.
Но только когда я втягиваю ртом воздух, понимаю, какую непоправимую ошибку совершила — запах Лекса, проклятая умопомрачительная смесь ладана, перца, тестостерона и раздражения, проникают мне в легкие как лишающее силы воли вещество. Возникает острое желание уткнуться Лексу в шею, в то место, где в воротнике расстегнутой рубашки выглядывает его смуглая шея, и дышать им, пока не остановится сердце.
Все, Вика, тебе срочно нужно «протрезветь»!
Я нервно давлю на кнопку, чтобы открыть окно, но сколько бы раз я на нее не нажала, стекло все равно опускается слишком медленно.
— Тебе плохо? Голова кружится? — Лекс пытается развернуть меня за плечо.
Но я все-таки высовываю лицо наружу, дыша часто и резко, как будто долго пролежавшая на суше рыба. Постепенно, приходит облегчение. Я все еще чувствую этого гада внутри себя, как будто он уже успел просочиться в кровь, но теперь хотя бы могу ему сопротивляться.
— Высади меня где-то здесь, — тычу наугад сразу во все, мимо чего мы проезжаем. — Я уже в порядке. Пройдусь пешком и отпустит.
— Тебя осмотрит врач, Виктория, — тоном, не приемлющим возражений, отчеканивает Лекс. — И если компетентный человек с соответствующим дипломом скажет мне, что с тобой все в порядке, я с превеликим удовольствием отпущу тебя на все четыре стороны.
— Спасибо за заботу, Лекс.
— Заботу? — Он тихонько матерится сквозь зубы, но я все равно это слышу. — Я слишком хорошо тебя знаю, Вик. И если ты вдруг, посреди белого дня, не держишься на ногах, то это может означать только две вещи — либо ты действительно больна, либо собираешься вкатить мне иск за нарушение условий труда и производственную травму.
Я ощутимо прикусываю язык, на случай, если вдруг мне когда-то снова захочется ляпнуть, не подумав, какие-то телячьи нежности. Ну конечно, вот она — истинная причина его «заботы» — Лекс решил, что я снова собираюсь выдурить из него деньги. А мне такая дичь никогда бы даже в голову не пришла.
— Хорошо, ты меня раскусил! — Натягиваю маску «мне вообще плевать», поворачиваюсь к нему лицом. — План был сырой, поэтому случились нюансы. Молодец, что вовремя разоблачил мои коварные планы поиметь с тебя денег. А теперь, когда покровы сорваны, дай мне выйти! А то, как знать — вдруг я воспользуюсь тем, что мы заперты в салоне одного автомобиля и выкачу иск о сексуальных домогательствах с использованием служебного положения!
— Дура что ли? — он как будто вообще не слушал, что я говорю.
— Дура, но расчетливая, — продолжаю спектакль. — Душу дьяволу продам за деньги, Алексей Эдуардович! Находиться со мной рядом вот так, без перегородки, может стоить вам еще и претензии на отцовство.
— Чего? — С Лекса, наконец, сползает его непроницаемая броня, и теперь он выглядит озадаченным.
— Вот! — быстро нахожу в интернете статью о том, как в природе, во времена сильной засухи, некоторые земноводные размножаются без наличия партнера, просто меняя пол. — Только не говори, что ты ни разу не думал обо мне как о жабе!
— Только как о Царевне-лягушке! — корчится Лекс, и его легкие неожиданно разрывает громкий заразительный хохот.
Я несколько секунд смотрю на него, как будто вообще впервые вижу.
Почему раньше никогда не замечала, какой классный у него смех? И каким чертовски сексуальным он выглядит вот так, когда, запрокинув голову назад, пытается одновременно и успокоиться, и пятерней зачесать обратно упавшие на лоб волосы.
Снова разворачиваюсь к окну и, как собака, высовываю нос наружу.
Жизнь была намного проще, когда он был просто одним из множества мужчин вокруг, не выглядел как голливудская звезда и не разил тестостероном, как какой-нибудь сказочный викинг.
 
К моему огромному облегчению, ехать нам не очень долго, а Лекс, наконец, справившись с хохотом, больше не предпринимает попыток со мной заговорить. Я только искоса наблюдаю за тем, как он что-то активно набирает в телефоне. И судя по улыбке, которая изредка мелькает на его губах, это явно не рабочие вопросы. Вот же… придурок. Мы же целовались всего несколько часов назад, а он как ни в чем не бывало уже строчит что-то своей зазнобушке! И после этого он будет еще тыкать меня в то, что когда-то в прошлом я вела себя недостаточно благородно?
Я, задумавшись, фыркаю, но Лекс так увлечен перепиской, что не обращает на это никакого внимания. Но когда останавливаемся около медицинского центра, он прячет телефон и идет следом.
— Мне совсем не нужен конвой, — пытаюсь отвязаться от его настойчивого внимания, но он и глазом не ведет. — Мне надо в дамскую комнату!
— Обязательно, но сначала убедимся, что..
Он не заканчивает, потому что хрипловатый мужской голос где-то сзади вдруг громко зовет меня по имени.
— Вика?!
Я чувствую, как каждая косточка в моем теле буквально покрывается коркой льда, стоит этому голосу проникнуть в мои уши.
Боженька, нет. Я, может быть, не самое лучшее твое создание, но совсем не обязательно устраивать мне личный тотальный армагеддон.
— Вика.
На этот раз голос так близко, что я непроизвольно пытаюсь найти укрытие, чтобы спрятаться от неминуемого столкновения с прошлым. Но поблизости есть только спина Лекса, а она, какой бы соблазнительно широкой ни была — точно последнее место на свете, где я стала бы искать убежище.
Егор.
Он вырастает передо мной в полный рост, как грех прошлого, но только абсолютно реальный. Я еще пытаюсь обмануть реальность, зажмуриваюсь и мысленно считаю до трех, надеясь, что он просто исчезнет. Но даже мой невеликой мощности ум понимает, что это чистой воды самообман.
— Все в порядке? — слышу голос Лекса, непривычно глухой и жесткий.
— Я… — понятия не имею, что сказать, потому что еще сама не знаю, в порядке я или вся вся моя хрупкая душевная организация только что посыпалась как домино.
— Вика, ты чего — не узнаешь?
Я бы правда хотела просто смотреть на него как на случайного прохожего, который просто обознался. Хотела бы пожать плечами, обозвать его сумасшедшим и предложить исчезнуть с моего пути. Но даже если я миллион раз повторю все это — Егор не перестанет быть Егором.
— Привет, Егор, — произношу едва слышно, потому что воздух с трудом просачивается сквозь сдавленное паникой горло.
И, наконец, решаюсь поднять взгляд.
Мы не виделись… семь лет. Мне всегда казалось, что за такое долгое время люди меняются до неузнаваемости. Я вообще с трудом узнаю себя на фотографиях тех лет — у меня была идиотская прическа, я тогда стыдилась своего рыжего цвета волос и красилась в иссиня-черный, рисовала ужасные жирные стрелки и всегда носила невозможно узкие короткие юбки, потому что искренне верила, что единственное мое достоинство — длинные, стройные и в меру мускулистые ноги. Но Егор… Он как будто провел все это время в морозилке — в нем абсолютно ничего не изменилось. Разве что немного прибавилось седины на висках. Сколько ему сейчас? Сорок… три?
— Ты что здесь делаешь? — Егор спрашивает меня, но довольно пристально рассматривает Лекса. — Надеюсь, ничего серьезного? Я, конечно, невероятно рад тебя видеть, но предпочел бы чтобы это случилось в более позитивном месте. Ты в порядке, кролик?
«Обязательно было это делать?!» — вопит мой устремленный на Егора взгляд, потому что я почти физически ощущаю все сделанные Лексом молниеносные выводы.
— Прости, я впервые в жизни растерян, — говорит Егор, но не выглядит ни растерянным, ни извиняющимся.
Единственное, что в нем изменилось — это одежда. Раньше он всегда носил строгие костюмы, а сейчас одет в джинсы и свитер с высоким горлом. Но на нем все те же знакомые мне часы «как у агента 007».