Семь лет между нами (ЛП)

— О, Айван, — вздохнула я, взяв его лицо в ладони, — мне плевать. Мне нравишься ты.
И вот оно.
Правило тёти нарушено. Мой идеальный план разбит вдребезги.
Я знала, что Айван не останется посудомойщиком навсегда. Но даже если бы остался, это не имело бы значения. Посудомойщик, шеф, юрист, никто — неважно. Важно было то, что это он. Мужчина с глазами, как драгоценные камни, с кривоватой улыбкой и этим дурацким, но очаровательным подначиванием.
  
Его жемчужно-светлые глаза потемнели, стали бурей, штормом. Он резко обхватил меня за талию, переворачивая на простыни. Прижался ко мне, проводя ладонями по моим бедрам, скользя под юбку.
— Я сниму с тебя блузку, — сказал он, нащупывая пуговицы, расстегивая их одну за другой своими ловкими, длинными пальцами. Я хотела, чтобы они были совсем в другом месте. — Я буду целовать каждую часть тебя.
— Каждую? — спросила я, когда он расстегнул мой бюстгальтер.
— Каждую, — пробормотал он, спускаясь губами ниже.
Его пальцы скользнули по моим изгибам, дернули за пояс юбки, проникли под нижнее белье.
— Прекрасную…
Я судорожно вдохнула, напрягшись, когда его пальцы начали играть со мной. Запустила руки в его взлохмаченные волосы, задыхаясь от ощущения.
— …часть, — рычал он, входя в меня пальцами, лаская, пока его язык исследовал мою кожу.
Я извивалась под ним, но он удерживал меня крепко, шепча что-то сладкое, как шоколад, что-то колкое, как лимон — уверения, признания, слова, растворявшиеся у меня в волосах.
Я никогда не думала, что могу влюбиться в голос. Но когда я кончила, он прижался ртом к моему уху и пробормотал:
— Хорошая девочка.
И это вышибло из меня всё чувство самосохранения.
У тёти было два правила в квартире.
Первое: снимать обувь у входа. Уверена, я забывала об этом не раз.
Так что разок можно нарушить и второе.
Всего один раз.
Но, в отличие от обуви, чтобы разрушить себя до конца, достаточно влюбиться всего однажды.
— Контрацепция? — спросил он между поцелуями.
Я на секунду задумалась.
— Эм, да, но…
— Подожди.
Он осыпал мои бедра поцелуями, опустился ниже, коснулся губами внутренней стороны бедра, а затем исчез, чтобы достать что-то из бумажника.
Вернулся, скидывая брюки.
Открыл упаковку презерватива зубами — и, черт возьми, это оказалось куда сексуальнее, чем я думала. И надел его. И затем, неторопливо, смакуя каждое движение, вошел в меня, оставляя на моем теле шепчущие молитвы. И я поняла, что падаю. Так, что будет больно, когда ударюсь о землю. Так, что разобьюсь на части. Так что я поцеловала его, чувствуя себя яркой, безрассудной и смелой. И я упала.
На следующее утро у меня во рту было так, словно я проглотила целую упаковку ватных шариков. И тут я вспомнила: бурбон.
Пустая бутылка все еще стояла на тумбочке, а мои кружевные розовые трусики висели на абажуре.
Стильно, Клементина.
Рядом со мной кто-то застонал. Я так привыкла просыпаться в одиночестве, что не сразу осознала — Айван все еще был в постели. Он перевернулся и поцеловал мое обнаженное плечо.
— Доброе, — пробормотал он сонно и зевнул прямо на мою кожу. Голос у него был с хрипотцой, теплый, ленивый, ужасно милый. — Как ты?
Я прижала ладонь к глазам. Голова была тяжелой, как будто в нее насыпали песка.
— Мертва, — прохрипела я.
Он тихо рассмеялся, низко, мягко.
— Кофе?
— Мгх.
Он перевернулся и начал вставать, но стоило ему покинуть постель, как место рядом мгновенно стало слишком холодным. Я нащупала его за талию и потянула обратно. Он упал обратно на матрас с тихим смехом, а я свернулась калачиком у него за спиной, прижимая к его ногам свои ледяные ступни.
— Твою ж… Лимон! У тебя ноги ледяные! — взвизгнул он.
— Терпи.
— Ладно, ладно, только дай мне… подожди, — вздохнул он и перевернулся на спину. — Никогда бы не подумал, что ты любишь обниматься, — добавил он, без тени насмешки.
— Еще пять минут, — пробормотала я, устроив голову у него на груди.
Его сердце билось быстро, ритмично, и я слушала, как он дышит — вдох, выдох. В квартире было тихо, утренний свет рассыпался по комнате золотыми и зелеными бликами, преломляясь сквозь стеклянную мозаику над окном.
Через какое-то время он вдруг сказал:
— Думаю, голуби из гостиной наблюдают за нами с самого рассвета.
— Ммм?
Он кивнул на окно, и я подняла голову.
Действительно, Мать и Ублюдок сидели на подоконнике.
Я села в постели, не забывая завернуться в простыню, и прищурилась.
— Как думаешь, сколько голуби живут в дикой природе?
Он задумался.
— Наверное, лет пять. А что?
— Просто интересно, — отозвалась я и снова уставилась на птиц.
Они выглядели в точности так же, как те, что жили здесь, когда я была ребенком. Один с синими перьями вокруг шеи, будто воротник, все остальное в бело-серую крапинку. Второй с каким-то жирным блеском, с темно-синими полосами, доходившими до самых кончиков крыльев.
Теперь, когда я задумалась, я даже не могла вспомнить, как выглядели голуби, которые были до них. Или были ли у них птенцы.
Я всегда думала, что зимой они гнездятся, а весной на их место приходит новая пара. Но теперь я начинала подозревать, что все совсем иначе.
И они напоминали мне — слишком ясно, — что я нахожусь не там, где должна быть.
Я замахала на них рукой.
— Кыш-кыш! Убирайтесь!
Но они даже не шелохнулись, пока я не постучала костяшками по стеклу. Тогда они вспорхнули, но не далеко — просто перелетели на привычное место в гостиной.
— Моя тетя терпеть не могла этих птиц, — сказала я, снова устраиваясь у него на груди и закрывая глаза.
Он чуть сдвинулся.
— Лимон?
— Ммм?
— Почему ты говоришь о своей тёте в прошедшем времени?
Я застыла.
Первая мысль была — притвориться спящей. Просто молчать. Вторая — соврать.
Что? Прошедшее время? Наверное, оговорилась.
Что плохого в том, чтобы солгать?
Для него она была еще жива. Для него она все еще разъезжала по миру, пробиралась в Тауэр и пила днем в Эдинбурге, убегала от моржей где-то в Норвегии.
Для него она не умрет еще много лет. Даже не подумает об этом.
Для него она была жива, и мир все еще хранил её в себе.
— Вот и узнаем, — подумала я, и голос у меня стал натянутым, когда я прошептала:
— Ты не поверишь.
Он нахмурился. Это было странное выражение лица — брови сошлись на переносице, а левая сторона рта опустилась чуть ниже правой.
— Попробуй, Лимон.
Я хотела рассказать ему.
Правда.
Но…
— Она никогда не бывает дома достаточно долго, чтобы я ее видела, — услышала я свой голос. — Она много путешествует. Любит новые места.
Он задумался на секунду.
— Понимаю. Это заманчиво. Я бы тоже хотел путешествовать.
— Я раньше постоянно ездила с ней.
— А что изменилось?
— Работа. Взрослая жизнь. Карьера. Стабильные отношения. Свой дом. — Я села в постели, обернувшись одеялом, и пожала плечами. — Надо же когда-то взрослеть.
Он сморщил нос.
— Наверное, ты считаешь меня сумасшедшим, если я решил начать новую карьеру, когда мне уже почти тридцать.
— Вовсе нет. Я думаю, ты смелый, — поправила я и поцеловала его в нос. — Люди меняют свою жизнь в любом возрасте. Но… можешь пообещать мне кое-что?
— Что угодно, Лимон.
— Обещай, что всегда останешься собой.
Его брови нахмурились.
— Странная просьба.
— Я знаю, но… Мне нравится, какой ты есть.
Он тихо засмеялся, низко, раскатисто, и поцеловал меня в лоб.
  
— Ладно. Обещаю. Но только если ты тоже кое-что пообещаешь.
— Что именно?
— Всегда находить время для того, что делает тебя счастливой. Рисовать, путешествовать, а на остальное плевать.
— Как поэтично.
— Я шеф, а не писатель.
— Может, когда-нибудь будешь и тем, и другим. А пока что меня сделает счастливой душ. Может, хоть немного поможет от похмелья.