Семь лет между нами (ЛП)

— Будем играть по-честному, — сказала я квартире, взялась за ручку и распахнула дверь в коридор…
И чуть не столкнулась с женщиной, которая прогуливалась, ведя на поводке, усыпанном стразами, своего… хорька.
Она кивнула мне, хоть ее взгляд задержался на мне чуть дольше, чем следовало.
— Клементина, — поздоровалась она. — Рада тебя видеть.
— И я тебя, Эмико, — ответила я и неловко передвинула сумку повыше на плечо.
  
— Ты сегодня весьма модно выглядишь.
И тут до меня дошло: я все еще в пижаме. Жар прилил к ушам.
— Да, ну, эм… просто проверяю, как дверь работает, — пробормотала я, кивнув в сторону квартиры, вставила ключ в замок и тут же снова скрылась внутри.
Дверь захлопнулась с сухим щелчком.
И я еще до того, как сделала шаг в гостиную, поняла, что снова оказалась здесь.
Кофе все еще был теплым. Записка по-прежнему лежала на столе. Я исчерпала все варианты. Конечно, я могла бы уехать к родителям. Или попроситься на ночь к Дрю и Фионе, они бы наверняка разрешили мне переночевать на диване. Но мысль о том, чтобы признать поражение, вызывала во мне только раздражение.
Я всегда хотела, чтобы квартира унесла меня куда-то вдаль, а теперь, когда это случилось, я только и делала, что пыталась вернуться обратно.
— Ладно, — громко сказала я, сдаваясь. — Ты победила! Я остаюсь.
Мне могло показаться, но голуби за окном явно ворковали с ноткой самодовольства.
Я снова бросила сумку на диван и поплелась в тетин кабинет, надеясь найти, чем себя занять. Здесь все пахло так же, как я помнила. Запах старых книг, потертой кожи и потрескавшихся книжных корешков. Романы, приключения, фантастика, путеводители, детские иллюстрированные книги. Когда тетя не путешествовала, она читала. Впитывала истории, тонула в словах.
Летом, между поездками, она строила крепость из подушек, зажигала гирлянды и лавандовые свечи в стеклянных банках, а мы залезали внутрь и читали вместе. Иногда я проводила целые выходные, путешествуя с Эллоиз или разгадывая тайны вместе с Гарриет.
В книгах было что-то по-настоящему утешительное. У них есть начало, середина и конец. Если что-то не нравится, можно просто перелистнуть страницу. Если кто-то умирает, можно остановиться на предыдущей главе, и он останется жив навсегда. Счастливый конец неизбежен, зло повержено, добро вечно.
А книги о путешествиях? Они обещали открытия. Описывали истории и культуру мест с восторгом антрополога, исследующего чудеса, выпадающие раз в жизни.
Во время одной из наших первых поездок, мне тогда было девять, кажется, я смертельно скучала на экскурсии по какому-то старому английскому замку. Группа состояла в основном из пожилых людей, а я была единственным ребенком в автобусе. Я забыла свой скетчбук — рисованием я увлекалась с детства (родители всегда говорили, что мой первый рождественский подарок был набор акварели, который легко смывается) — так что начала разрисовывать брошюру, пока тетя не открыла свой путеводитель, ткнула в описание места, куда мы направлялись, и сказала:
— Почему бы тебе не рисовать прямо здесь? Так будет интереснее.
И я так и сделала.
Фломастеры сменились тушью, потом снова акварелью, и это стало моим привычным занятием. С тех пор в каждом путешествии я разрисовывала путеводители. На книжной полке выстроились целые ряды из разных уголков мира, куда меня привозила тетя. Их корешки потрескались, страницы сморщились от акварели.
Так что было вполне логично, что я захотела работать с книгами, особенно с путеводителями. Это была легкая работа, потому что я уже любила её. Чувство, когда проводишь пальцами по гладкому переплету, запах свежей краски, легкий хруст страницы, когда загибаешь уголок, треск корешка у старой книги в мягкой обложке.
Ощущение тайны, которую знает только автор.
Я потянулась к одной из книг, путеводителю по Боливии, но тут взгляд зацепился за жестяную коробочку на краю полки. Маленькая, испачканная разными цветами, но я узнала её мгновенно. Это был мой дорожный набор акварели — один из старых, потому что в тот год тетя подарила мне новый, с более глубокими, насыщенными оттенками, и я разрисовывала им Амстердам и Прагу. Маленькая коробочка, размером с ладонь, внутри шесть миниатюрных ячеек с красками.
Я ожидала, что цвета высохли и рассыпались, но они просто слегка затвердели. Немного воды и они оживут. Внутри даже лежала кисть.
Я взяла коробочку, и тут мне в голову пришла идея.
В сумке у меня все еще лежал путеводитель по Нью-Йорку, который я взяла на работе. Я достала его, собрала с дивана несколько подушек (включая Джеффа Голдблюма) и направилась в ванную. Тетя всегда шутила, что я устраиваю себе гнездо в ванне, как голубь, но на самом деле это было единственное место, где она разрешала мне рисовать после того, как я однажды пролила акварель на её новый ковер.
— Здесь ты ничего не испортишь! — заявила она тогда, разведя руками. — А если испортишь, отбеливатель всё исправит.
Я уселась в сухую ванну и начала смачивать краски, пробуждая их ото сна. Большинство ячеек уже почти пустые, лишь капли цвета цеплялись за углы, словно тени.
Я пролистала путеводитель и остановилась на знакомом месте — мост Бо в Центральном парке, лодки с туристами, проплывающими под ним.
Оттенки синего и зеленого, теплый кремовый оттенок каменного моста, яркие белые пятна рубашек, романтические пары, признающиеся друг другу в любви, пока их лодки покачиваются на воде.
Надо мной висела картина, которую я когда-то нарисовала для тети — луна в море облаков. Ей так понравилось, что в тот же день она отнесла её в багетную мастерскую.
— Ты подарила мне луну, моя дорогая! — восхищалась она. — О, какой чудесный и невозможный подарок.
Она всегда говорила мне гнаться за луной. Окружать себя людьми, которые в любой момент готовы достать её для меня.
Для неё это было легко. Она была главной героиней своей собственной истории и знала это.
И, наверное, какое-то время она была главной героиней моей тоже.
На её фоне я казалась тенью. Пока она бродила по улицам Милана, я шла следом с картой. Пока она поднималась в замки, я оставалась с гидом и следила, чтобы у нас был аптечка. Она рассказывала страшные истории, а я разоблачала их, находя спрятанные вентиляционные отверстия. И сколько бы ни было сладких воспоминаний, я всё равно ощущала горечь оттого, что в этом мире её больше нет.
Но постепенно картина начала обретать форму.
Я утонула в цветах, в том, как они причудливо растекались друг в друге. Даже не помнила, когда в последний раз позволяла себе просто рисовать. Обычно я была слишком занята работой, а после смерти тети рисовать стало больно. Ведь это она всегда дарила мне акварель, находила красивые виды, усаживала на скамейку и оставляла на часы, пока сама уходила бродить по винтажным лавкам и сувенирным магазинам. Наверное, ей не стоило оставлять подростка одну — на скамейке у Сены, у Акрополя, в саду чайного дома. Но именно эти моменты стали моими любимыми.
Когда я смотрела на мир сквозь оттенки синего, зеленого, золотого.
Смешивала их. Наслаивала. Искала идеальный оттенок лазури для неба.
Было приятно снова делать что-то для себя.
Просто быть.
Без списков дел, которые надо выполнить.
Без ожиданий.
Только я.
И, хоть я больше не была той девочкой, что забиралась в ванну с акварелью, я всё равно чувствовала… что в безопасности.
Я все еще чувствовала себя одинокой — сомневаюсь, что это когда-нибудь изменится, — но мне больше не казалось, что я развалюсь на части. Правда была в том, что я жила в изоляции последние несколько месяцев, с тех пор как умерла Аналия, потому что это был единственный способ удержаться на плаву.
  
У моих родителей были они, друг у друга, чтобы опираться, когда горе накатывало посреди ночи.
А у меня — никого. Я была одна в квартире в Бруклине.
Никого, кто погладил бы по спине и сказал, что нормально — не быть в порядке. Я сама говорила себе это, сидя на полу на кухне в глухой ночи, зарываясь лицом в подушку, чтобы не разбудить соседей.