Улица Вокзальная, 120
— Ха-ха-ха! Неужели и там у вас была антропометрическая служба?
— Как-нибудь я расскажу вам обо всем, что у нас там было. Вы не поверите. А пока: что скажете об этом барельефе?
Он возвратил фотографию.
— Ничего.
— Никогда не приходилось встречаться?
— Нет.
Я не стал настаивать и показал ему другой документ.
— Здесь отпечатки десяти пальцев одного типа. Было бы хорошо, если бы вы узнали, нет ли в вашей картотеке таких же.
— Это его отпечатки?
— Кого его?
— Того субъекта. На фотографии с биркой.
— Нет, — ответил я по неизлечимой привычке ко лжи. — Другого. Постарайтесь сделать это как можно скорее. Это очень важно.
— Черт возьми, — выдохнул он, складывая листок с отпечатками пальцев и пряча его в бумажник, — вечно вы торопитесь. Сделаю все возможное, хоть мы и завалены работой как никогда...
— Никто и не просит вас лично проводить идентификацию. Меня вполне устроит, если вы просто не скажете сотруднику картотеки, откуда у вас эти отпечатки. И еще...
Я выдвинул ящик стола и достал из пего миниатюрный парабеллум.
— Мне понадобится разрешение на ношение этого оружия. Здесь ему одиноко, а в моем кармане он будет чувствовать себя в полной безопасности.
— Хорошо.
— Я хотел бы получить также разрешение выходить из дому в ночное время. Не исключено, что оно мне понадобится.
— Это все?
— Да. Можете быть свободны.
— Я как раз собирался просить вас об этом, — сказал он, наливая себе вина. — Уже поздно.
Он залпом осушил стакан и вытер усы. Помедлил, прежде чем подняться.
— Хочу спросить у вас, Бюрма... Комиссар Бернье, о котором вы мне говорили, это случайно не комиссар Арман Бернье?
— Очень может быть. Как-то не интересовался его именем. Впрочем, Арман ему вполне подходит.
Фару обрушил на меня подробный перечень примет, делавший честь его профессиональной наблюдательности.
— Все совпадает, — подтвердил я. — Кроме того, он краснолиц, элегантен — когда снимет плащ — и хамоват.
Фару рассмеялся.
— Точно, Арман Бернье. Я познакомился с ним в один из его приездов в Париж... — И еще добрых четверть часа рассказывал мне о комиссаре в надежде выудить какую-нибудь дополнительную информацию.
Глава II. ИДЕНТИФИКАЦИЯ ОБЕСПАМЯТЕВШЕГО
Настенные часы пробили девять. Я подождал еще минут десять, взял телефон и набрал номер Агентства печати Лекту.
На вопрос: «Мадемуазель Шатлен у себя?» — получил ответ:
— Нет, месье. Мадемуазель Шатлен взяла отгул. На несколько дней. Грипп.
Я надел пальто, шляпу, вышел в холодное утро и спустился в метро. Поднялся я из него лишь после того, как, по моему предположению, наверху окончательно рассвело.
Прежде чем позвонить в дверь квартиры своей бывшей секретарши, я приник ухом к замочной скважине. Этот неблаговидный поступок, который тщетно было бы искать в «Правилах хорошего тона» Поля Робо, не раз оказывал мне неоценимую услугу. Вынужден заметить, что талант большинства моих коллег ограничивается такого рода интересом к грязному белью. Но на сей раз прием мне не помог. Не услышав ничего интригующего, я нажал кнопку звонка.
— Кто там? — раздался простуженный голос в промежутке между двумя хлюпаньями носа.
— Это я. Нестор Бюрма.
Последовало глухое восклицание.
— Бюрма? Вы, патрон? Минутку.
Дверь отворилась.
Кутаясь в домашний халат, надетый поверх пижамы, в разрозненных тапочках без задника па босу ногу, со спутанными волосами, без грима, поминутно поднося к покрасневшему носу скомканный в шарик миниатюрный платок, Элен Шатлен выглядела куда менее привлекательной, чем когда раскрывала свои прелести навстречу солнечным лучам Канна.
Однако от ее тела по-прежнему исходил волнующий аромат туалетной воды и пудры, лицо, несмотря на отсутствие косметики, отнюдь не утратило привлекательности, а в глазах под тонкими черными бровями я читал льстящую моему самолюбию радость встречи.
— Входите, — пригласила она. — Только вы способны на такие сюрпризы. Я не обнимаю вас, но сердцем с вами.
— Боитесь заразить гриппом?
— О, Господи, неужели так заметно? — встревожилась она. — Нет, просто это выглядело бы непристойно. Ведь я принимаю вас в спальне...
— Очень любезно с вашей стороны.
— ...Поскольку это единственная отапливаемая комната во всей квартире. Так что не заблуждайтесь на этот счет, патрон.
Она со смехом придвинула ко мне стул, оправила кровать и улеглась под одеялом. На низком табурете на расстоянии протянутой руки рядом с медикаментами стояла электроплитка с чайником. Нет, болезнь не была предлогом, удерживающим Элен в спальне. Голос, остававшийся простуженным на протяжении всей нашей беседы, служил тому лишним доказательством.
— Не хотите ли чаю? — предложила она. — Настоящего. Кроме того, у меня есть немного рома. Только если вы сами себя обслужите.
Я принял предложение. Она деликатно высморкалась, затем:
— Уж не рассчитываете ли вы на мою помощь в задержании какого-нибудь семидесятилетнего прохвоста?
Она была в хорошем настроении и вполне владела собой, ни тени взволнованности. Я рассмеялся.
— Вы себя недооцениваете. Почему бы мне не прийти к вам ради собственного удовольствия? С тех пор как я освободился из лагеря, я общался только с мужчинами.
Вот у меня и возникло вполне естественное желание полюбоваться на красивую мордашку старой знакомой. Марк Кове, Монбризон и прочая компания — люди очень милые, однако...
— Марк? Вы его видели?
— Да, в Лионе. Он теперь там со своей газетой.
— Я слышала, что «Крепю» эвакуировалась, но не знала куда. Как поживает Кове?
— Неплохо. Слегка спал с лица, как, впрочем, и все мы. Одному лишь Монбризону удается сохранять вальяжность.
— Монбризону?
— Жюльену Монбризону. Адвокату. Он как-то заходил в наше агентство. Неужели не помните? Такой солидный, в перстнях.
— Нет.
— Приятель Боба... Друг, если хотите.
— A-а... А что Боб, как он? Мне о нем ничего не известно.
— Боб? Упокоился. Я видел его всего лишь несколько секунд. Его убили на моих глазах на Перраш ском вокзале, — рубанул я наотмашь без всякой подготовки.
Она мгновенно приняла сидячее положение. Ее бледное лицо посерело, круги под глазами обозначились отчетливее.
— Убили! — воскликнула она. — Что за шутки, патрон?
— Я не шучу. Коломера убили так, как я вам рассказываю.
Она смотрела на меня с напряженным вниманием. Со своей стороны я делал то же самое. Света пасмурного дня вполне хватало, чтобы я мог следить за выражением ее лица. Она была потрясена, ибо все мы в агентстве любили Коломера, но не обнаруживала каких-либо подозрительных эмоций.
Я удовлетворил ее любопытство, ограничившись теми объяснениями, какие счел нужным представить, выдавая умозаключения лионского комиссара за свои собственные. В моем рассказе скрывалось множество ловушек, ни в одну из которых она не угодила.
Воспользовавшись ее кажущимся смятением, я нанес ей, как мне думалось, сокрушительный удар, неожиданно показав фотографию «регистрационного номера 60202». Она отнеслась к ней безо всякого интереса, и мне пришлось признать in petto 4, что проявленное ею безразличие было искренним.
— Кто это? — равнодушно спросила она.
— Товарищ по концлагерю. Я думал, вы его знаете.
— Нет. С чего вы взяли?
— Так, — брюзгливо ответил я. — Просто вы уже шестидесятая, кому я ее показываю.
Она лукаво взглянула на меня сквозь тень длинных ресниц.
— Когда мне подавать заявление об уходе из Агентства Лекту?
— О! Не подумайте, что я занят очередным расследованием. Агентство Фиат Люкс еще не оправилось. Война нанесла ему непоправимый ущерб. Леблан погиб, Заваттер попал в плен, Ребуль искалечен, а теперь вот Боб...
— Боб... да...
Она сокрушенно покачала головой. Затем вдруг резко выпрямилась, с особым блеском в глазах: