Пятая труба; Тень власти

Часа на два я могла оставить Изабеллу без всяких опасений: она лежала как мёртвая, не имея сил ни двигаться, ни причинить себе какой-нибудь вред. Кроме того, при ней оставалась одна из женщин, которая должна была уведомить меня, если ей станет хуже.
Таким образом, актёры одели и загримировали меня. Лафосс в восторге от своей выдумки помог мне выучить мою роль, которую, впрочем, нетрудно было запомнить. По-видимому, я сыграла её недурно, потому что, как только кончилась пьеса, дон Федериго прислал за мной и, похвалив мой французский язык, дал три золотых. Он говорил ещё что-то, но я уже забыла теперь что.
Я вернулась домой позднее, чем рассчитывала. Было уже около полуночи, когда я вошла в комнату. Поблагодарив дежурившую около больной женщину, я отослала её к себе, потом, сбросив свой костюм, облачилась в своё прежнее платье и села около постели, закрыв лицо руками. Я чувствовала большую слабость, хотя спать мне не хотелось. Не знаю, сколько времени я так сидела, как вдруг почувствовала, как горячая рука коснулась моей головы.
Я сильно вздрогнула и открыла глаза.
«Изабелла!» — крикнула я в ужасе.
Она лежала передо мной, пристально глядя на меня неестественно расширенными глазами. Её лицо было белее подушки.
«Я спала, Марион, — сказала она едва слышным голосом. — Отчего на тебе такое странное платье?»
«Молчи, дорогая, — отвечала я. — Не разговаривай. Прими это лекарство и постарайся заснуть».
Кризис наступил раньше, чем предполагал ван Зоон. Я дала ей назначенного им лекарства. Она приняла и крепко заснула. Я была взволнована. Неужели мои молитвы услышаны? Неужели она останется в живых? Я стала около неё на колени, стараясь сохранить спокойствие.
Часа через два она опять открыла глаза.
«Марион», — прошептала она.
«Что, дорогая»?
«Я чувствую себя очень плохо. Не можешь ли ты дать мне чего-нибудь?»
Я дала ей приготовленного для неё вина.
«Дай ещё», — промолвила она.
Я дала ей опять, после чего она сказала:
«Бедная Марион, много тебе пришлось вытерпеть из-за меня, а я и не поблагодарила тебя».
«Не разговаривай, Изабелла!»
«Я должна говорить, Марион, я чувствую, что мне недолго остаётся жить».
«О, не говори так, Изабелла», — воскликнула я в отчаянии.
«Наклонись ко мне поближе, Марион, — начала она опять. — Мне многое нужно сказать тебе, прежде чем я умру, а силы мои быстро иссякают».
Помолчав с минуту, она начала опять:
«Когда ты увидишься с доном Хаимом, скажи ему, что я умираю, умоляя его о прощении, и я желаю ему найти лучшую жену. Я во многом была неправа относительно него — он многого ещё не знает. Но провинилась я против него только в мыслях. Не забудь прибавить это. Что касается меня, то я вполне его прощаю. Теперь, когда моя горячая кровь начинает стынуть в жилах, я понимаю и прощаю ему многое, чего раньше не могла забыть. Если он погрешил в чём против меня, то он благородно расплатился за всё — так благородно, что я чувствую себя уничтоженной. Поэтому будет, быть может, лучше, если я теперь умру, — у меня гордая натура, она не вынесет такого глубокого унижения. Я не прошу его прощать меня, если он считает, что обо мне незачем помнить. Как бы то ни было, я желала бы, чтобы он нашёл с другой женщиной то, чего не нашёл со мной. Хотелось бы сказать ещё многое, но силы меня покидают. Дай мне ещё вина, Марион. Передай поклон моему отцу и скажи, чтобы он не бранил дона Хаима. Я сама во всём виновата».
Едва показался серый призрак зари, Изабелла тихо и безболезненно скончалась.
Я думаю, что она всё-таки любила вас, хотя и предпочитала не говорить об этом.
Донна Марион смолкла. Солнце давно уже перестало светить в окно. Сияние, которое его лучи образовали вокруг её головы, становилось слабее и слабее, пока наконец не превратилось в сверкание разукрашенных морозом стёкол. Теперь я уже едва мог различать её черты. Неужели моё зрение стало затуманиваться и слабеть?
Сделав небольшую паузу, она заговорила опять:
— Теперь мне остаётся вкратце рассказать вам то, что касается непосредственно меня. Когда мне стало ясно, что Изабелла скончалась, я была ошеломлена. Со мной произошёл жестокий кризис. Но не стоит говорить об этом. Когда на другой день утром явился Исаак ван Зоон, он взглянул на побелевшее лицо Изабеллы и сказал:
 
«Произошёл паралич сердца. Этого-то я и боялся».
Я бросила к его ногам три золотых, которые получила накануне за свою роль, и попросила уйти.
Вечером я опять играла перед доном Федериго: мне нужны были деньги на похороны. Услыхав об этом, он отнёсся ко мне очень милостиво и дал даже больше, чем мне требовалось на похороны. Это было счастье, что дон Федериго узнал о похоронах: так как я не призывала священника к умирающей, то сначала не хотели было её хоронить. Потом дело уладилось: я предполагаю, что в него вмешался дон Федериго.
Мы похоронили Изабеллу на кладбище города Бергена. Если вы хотите взглянуть на её могилу, я вам могу её показать. На ней поставлен простой деревянный крест. Кругом него цветы. Заходящее солнце золотит верхушки небольшого леска около кладбища, а с океана доносится туда чистый и свежий морской воздух. Хорошо пожить в этом месте, хотя бы и не было надгробного камня.
Что касается меня, то я вскоре после этого покинула Берген. Актёры поехали дальше, и я с ними. Запас денег меня был невелик. А таким способом я надеялась безопасно и без особых затруднений добраться до севера. Между прочим, я написала вам письмо, адресовав его в лагерь принца, но оно, как видно, не дошло до вас. Мне не удалось, однако, осуществить свой план, так как актёры изменили свой маршрут. Хуже всего было то, что я сама заболела лихорадкой — не такой сильной и жгучей, которая свела Изабеллу в могилу, а незаметной, но упорной и истощающей силы. Актёры относились ко мне чрезвычайно сердечно и возили меня всюду с собой, хотя я для них была лишней обузой. Я была в таком истощённом состоянии, что едва могла понимать, что со мной происходит. Но вот однажды утром я проснулась с таким чувством, как будто очнулась от тяжёлого и долгого сна.
Дотащившись кое-как до окна, я выглянула наружу. Небо было ярко-синего цвета было тепло, дома и люди казались совершенно непривычными для меня. Я очутилась в Милане. Мало-помалу я становилась крепче и опять стала играть с труппой — надо же было чем-нибудь зарабатывать себе на пропитание, да и следовало отплатить как-нибудь актёрам за всё то, что они для меня сделали. Можете представить, как мне хотелось вернуться назад, на родину. Но моя мечта осуществилась только через два года: в Голландии ведь свирепствовала война.
В конце лета мы прибыли во Францию. В Монтабане губернатором оказался герцог де ля Тремуйль, дальний родственник нашей семьи. Не все губернаторы похожи на вас, это я узнала по собственному опыту. Однако я решилась поведать ему о своём положении. Он, конечно, знал моё имя и мог бы сделать что-нибудь для меня. И он действительно это сделал.
Бедный Лафосс был страшно перепуган, когда герцог сам пришёл к нам и стал разыскивать свою родственницу. Но в конце концов он только выиграл от этого посещения. Герцог взял меня с собой ко двору Генриха Наваррского. Потом мы поехали в Ларошель, где он посадил меня на вооружённый гугенотский корабль, отправлявшийся в Англию, и дал мне поручение передать письма лорду Сесилю. Хотя королева приняла меня в высшей степени любезно, но мне хотелось поскорее увидеть Голландию и вас, чтобы передать вам последние слова вашей жены.
Высадившись в Бриле, я сейчас же стала разыскивать вас. Я узнала, что года два тому назад вы взяли приступом Гертруденберг, но затем уехали оттуда. Никто не мог сказать мне, где вы потом были. Некоторые уверяли, что вы умерли. А умерли многие: Изабелла, её отец, моя мать.
Я приехала в Гуду, где у меня есть родственники. Отсюда я хотела ехать в Дельфт — повидаться с принцем и расспросить его о вас.
Ну, теперь я вам всё рассказала. О многом я предпочитала бы умолчать, но нарочно сказала вам, чтобы вы могли убедиться, что с моей стороны было сделано всё возможное. Может быть — Богу известно, что эта мысль сильно тяготила меня по временам, но теперь, оглядываясь назад, я не вижу другого пути. Мне страшно прискорбно, что я не могу сообщить вам более отрадных новостей, но, видно, так было угодно Богу. Может быть, это послужит вам утешением когда-нибудь, когда самое худшее уже будет пережито.