Большой Дом (СИ)

— Ладно тебе. Тут вон вся деревня, небось, была под чьим-то покровительством. И где они теперь?— сердито ответил Шарик.
— С козырей зашёл,— кот нахмурился.
— Я понял!— обрадовался дядя Фёдор,— Шарику в язычество надо!
— Какое именно?— осторожно поинтересовался Матроскин?
— А какая разница?— улыбнулся мальчик,— Вон, у папы была «Велесова Книга» издательства Анненербе, с автографом автора. Тут главное найди дерево подходящее и что-нибудь на нём вырезать.
  
— В таком случае, видел я подходящий дуб, по другую сторону деревни,— кивнул Матроскин,— мы там такое капище отгрохаем — ни у кого такого нет.
— Так тут вообще капищ нет,— нахмурился Шарик.
— Вот именно!— радостно воскликнул кот,— У нас будет самое главное! Мы из тебя, Шарик, волхва сделаем!
— Делайте хоть чучело! — говорит Шарик. — Вы ж всё равно от меня не отстанете, пока не причините мне добра по самую маковку.
И стали они на капище собираться. Дядя Фёдор пошёл тр-тр Митру готовить, а Матроскин Мурке сена подбрасывать. Он ей открыл дверь коровника и сказал:
— Мы дом на тебя оставляем. Если Печкин появится, ты с ним не церемонься. Рогами его. А вечером я тебя чем-нибудь угощу.
Корова на него посмотрела очень неоднозначно. Только Матроскин этого взгляда всё равно не понял.
Дядя Фёдор тр-тр Митру подозвал, подкинул в лоток подвернувшуюся курицу и сел на шофёрское кресло. Шарик рядом устроился, а Матроскин — наверху. И поехали они делать Шарика волхвом.
Митя тарахтел радостно и вовсю работал колёсами. Увидит лужу — и по ней! Так что вода во все стороны веером. Молодой ещё трактор! Новенький. А если он кур встречал на пути, он тихонечко подкрадывался и только перья от бедных птиц по всей дороге разлетались. Замечательная была поездка.
А чтобы не скучать, Митра придумал загадки друг-другу загадывать. Очень им это дело понравилось. И так они загадками увлеклись, что чуть не въехали в дуб на полном ходу.
Он был, вероятно, в десять раз старше берез, составлявших лес, в десять раз толще и в два раза выше каждой березы. Это был огромный, в два обхвата дуб, с обломанными суками и корой, заросшей старыми болячками. С огромными, неуклюже, несимметрично растопыренными корявыми руками и пальцами, он старым, сердитым и презрительным уродом стоял между улыбающимися березами.
— Заводи мотор!— сказал Матроскин.
Дядя Фёдор рванул тросик, бензопила заурчала. Совсем немного он поработал и старый дуб, весь преображенный, украсился рожей идола.
Не сказать, чтобы у дяди Фёдора идол получился внушительным — всё-таки бензопила весила почти как половина мальчика. Зато дядя Фёдор очень старался. Так что глаза у идола были серьёзные и хмурые, а рот недобро ухмылялся.
— Ну, Шарик, следуй зову Рода!,— предложил Матроскин.
Пёс посмотрел внимательно на кота, на дядю Фёдора, переспросил:
— Точно?
— Безусловно,— подтвердил кот.
Шарик расслабился, обежал вокруг дуба, задрал лапу и…
— Знаешь, дядя Фёдор,— сардонически сказал Матроскин,— я думаю, что Шарику лучше всего будет оставаться тем, кто он есть. А что он грустный ходит — это не беда. Будем считать, что это кризис собачьего среднего возраста. Ты, главное, не удивляйся, если он ирокез выстрижет и будет всякие странные песни напевать.
— Так что, я волхв теперь?— спрашивал Шарик.
— Самый натуральный,— кивал Матроскин,— я бы даже сказал — друид. Вон ты как старательно дерево полил.
Только Шарик что-то не очень повеселел. И даже совсем загрустил. Зашёл за дуб, поднялся выше по холму мимо берёз.
— Куда это он?— поинтересовался дядя Фёдор.
— Оставь,— махнул лапой кот,— ему, может быть, одному побыть надо.
— Эй, идите сюда!— раздалось с вершины холма.
Мальчик и кот взбежали вслед за Шариком и замерли.
За холмом открывалось огромное поле. В поле, точно по линеечке, стояли рядами не то кресты, не то деревья, не то вязанки рогов. И перед каждым из них виднелись могильные холмики.
И только когда товарищи подошли поближе, стало ясно, что на самом деле это — грядки. Просто за ними давно никто не ухаживал, так что там росла только мелкая сорная трава.
Рядом таблички стояли: с номером ряда и номером в ряду, будто у кресел в театре. А фигурки у каждой грядки были свои. Начинались они в ближайшем левом углу поля от обычного столба с перекладиной, и чем больше вправо уходили, тем разлапистей у фигурки были рога, а чем дальше от холма — тем больше столб напоминал женщину. Так что в дальнем правом углу стояла красивая женская статуя с целым роговым деревом на голове.
— Это ещё что такое?— удивился дядя Фёдор.
— Понятия не имею,— покачал головой кот,— но очень уж это мне напоминает какой-то сельскохозяйственный эксперимент.
И тут дядя Фёдор увидел на земле следы колёс. Когда-то тяжёлая машина оставила их в грязи, потом грязь засохла и сохранила рисунок шин.
Обратно к трактору шли молча. И только по дороге домой Матроскин мрачно спросил у тр-тр Митры:
— Так куда, говоришь, ты людей возил?
Дяде Фёдору очень хотелось не угадать ответ трактора. Но, всё-таки, он угадал.
  
14. Возвращение профессора Сёмина
 
Дверь квартиры профессора Сёмина выглядела серьёзно. Сама дверь была, словно у сейфа, железной и с большими тяжёлыми ручками. Петли были ей подстать: тяжёлые и толстые.
И на звонок никто не отзывался.
— Ну что,— вздохнула мама и достала из сумочки отмычки,— будем открывать двери своими силами.
— Я могу чем-то помочь?— спросил папа.
— А ты свечку подержишь,— сказала мама и достала тоненькую свечу, обмотанную суровой нитью,— если коптить начнёт или гореть как-то странно — сразу говори!
Долго мама с замками возилась, но, наконец, дверь поддалась.
Папа уже войти собирался, но мама его остановила. Сначала она коврик проверила и даже, на всякий случай, выбросила его куда подальше. Потом забрала у папы свечку и начала вдоль дверного косяка водить.
— Не мог профессор демонологии так просто свою квартиру оставить.
Наконец она осторожно подцепила ножницы, которые раскрытые внутри квартиры над дверью висели, лезвиями вниз.
— Жаль,— сказала мама,— что у тебя студенты на пересдаче кончились. Было бы неплохо кого-нибудь вперёд пустить.
Папа с мамой согласился. Потому что вместо студентов ему пришлось идти первому.
Квартира профессора Сёмина была огромной, с высокими потолками. И обставлена она была странно. В прихожей под потолком висело огромное чучело крокодила, в живот которого была вделана лампа дневного света. В углу стоял женский манекен и лежали, перемотанные бечёвкой, оленьи рога. А по всем стенам тянулись построения, такие сложные, что даже папа не мог сразу разобрать, для чего они были предназначены.
— Вот это я понимаю, человек брал работу на дом!— воскликнул он.
Мама достала свой цанговый карандаш и зажгла на нём искру. Но в этот раз никаких светящихся ниточек вокруг не было. 
— Интересно,— замечает мама,— ножницы — это от обычных жуликов, человека, знакомого с Ремеслом, они бы не остановили. Не нравится мне эта квартира. И профессор Сёмин мне тоже не нравится.
Папа хотел было сказать, что маме вообще мало что нравится, но промолчал. Потому что маму он знал давно. И ещё потому что у него тоже эта квартира никакого доверия не вызывала.
— Обои у него совсем неправильные,— наконец говорит он,— они встык поклеены, а построения на них разомкнутые. Если бы он их специально рисовал, он бы так делать не стал. Построение без контура работать не будет.
— Может ему их поклеили неправильно?— предположила мама.
— Не похоже. Это всё равно что искусствоведу картины повесить вверх ногами.
  
Мама кивнула. Но делать было нечего, они пошли вглубь квартиры.
Сначала они осмотрели библиотеку. В ней шкафы стояли до самого потолка и книги там были такие, что у мамы с папой разыгрался приступ профессиональной клептомании. Но, на всякий случай, они друг-друга удержали от того, чтобы пару-тройку редких томов с собой унести. Даже у папы дома экслибрисы с сюрпризами были — чего уж ожидать от профессора демонологии!