"Фантастика 2024-6". Компиляция. Книги 1-20 (СИ)
– Извела себя – не ест, не пьет, дяденька. Говорит, видения не отпускают, кончину Тянитолкаеву пророчит, это же ж… просто жуть! Вчера прямо на площади без чувств упала, добрые люди подняли, сюда принесли. Вот боялин и… Иди ж, мол, сделай же все для нее, она же такая одна. Вот, дяденька витязь, я при ней. Утром очнулась вот, простонала: «Стена – это хорошо». Снова без чувств, а потом служанки от боялина пришли с едой-питьем, рассказали про стену-то. Вон же ж оно как, да?
На пороге нарисовался трехголовый варан – зверюшка гадалки. Величиной с бассета, он ловко ухватил одной из пастей пацана за штанину и поволок внутрь. Маленькие крылышки трепетали, роговые наросты на хребте качались из-за работы мускулов.
– Шарап! – донесся из глубины дома слабый надтреснутый голос Скипидарьи. – Давай его сюда, что ты на пороге?..
Егор, Колобок и служка прошли в затемненную комнату, служившую ведунье и приемной, и спальней.
– Явился? Авось теперь сдюжим. – Обрадованная гадалка лежала в постели, порываясь сесть.
– Лежи, бабушка, – захлопотал Шарап. – Не торопися. На-тка, попей лучше.
Бледная иссохшая Скипидарья приняла маленькую деревянную утицу с ключевой водой, сделала несколько глотков. Ефрейтор смотрел на морщинистое личико и седые прядки, на большие глаза, которые утратили былой магнетизм и живость, как-то впали, потускнели. Сейчас огонек лишь теплился, но когда вещунья отняла ковш от тонких губ, привычный повелительный взгляд снова обрел мощь.
– Ты уж оборони, Егорий, – прошептала старушка. – А я пока отдохну. Тяжко мне было. Брат-то твой… молодец… добрый… Ваня… как…
Последние слова Скипидарья произнесла совсем неразборчиво – сон сморил.
Трехголовый ящер тихонько зашипел, дескать, пошли все вон от хозяйки, и свернулся калачиком на коврике возле кровати. Посетители вышли.
– Вы к боялину идите, то-то он обрадуется, – сказал Шарапка.
Спустя четверть часа взмыленный Полкан Люлякин-Бабский принял дембеля и каравая у себя в тереме. Егор наблюдал за неестественно активным боялином. Тот перекатывался по комнате, будто Хлеборобот, отмахивая себе ритм пухлой рукой. Из-под высокой собольей шапки тек пот.
После слов приветствий и взаимной приязни Полкан перешел к делу:
– Беда, Егорий, сущая беда. Город с ума спятил. Никто не ведает, откуда стена костяная, но раз гадалка, дай-то ей здоровья, ее приветствует, то нам же лучше. Кочевники близко, друг ты мой могучий! Князь Световар время теряет, неумело собирая ополчение. Драндулецкий, будь он неладен, отличился. Сам съездил в Мозгву. Хотел подмогу привести, а его выставили ни с чем. Теперь воду мутит, мол, сами не справимся. С тобой будет легче.
Люлякин-Бабский остановился перед Емельяновым-младшим, положил руку на его плечо:
– Надо ехать в Легендоград. Василиса Продвинутая должна помочь. Ты же у нее правой рукой и заступником был. Съездишь? Заодно и Скипидарью бы увезти… Нельзя такую потерять, а я боюсь, что Тянитолкаев не сдюжит.
Вот так Егор – добрая душа – не пробыв в городе и дня, выдвинулся в Легендоград.
Вечерело. Рядом с каурой, на которой восседали дембель и Колобок, катилась крытая повозка. Внутри лежала ведунья, а подле нее сидел Шарапка. Молчаливый угрюмый кучер управлял двойкой лошадей.
Ехали быстро, ведь подхода орды Тандыр-хана ожидали со дня на день. Когда почти стемнело, путники нагнали троих пеших парней, тащивших за плечами коробы. Заслышав приближающийся обоз, хлопцы стали махать, дескать, подвезите. Егор сбросил скорость, принуждая возницу придержать лошадок.
– Привет, масыги! – поприветствовал Колобок странников. – Надоело обтыривать тянитолкаевских лохов?
– Дули там яманные, костер клевый.
– Тпру! Говорите по-русски! – велел дембель.
– Это все те же офени, у них свой язык, – пояснил Хлеборобот и коротко расшифровал разговор.
«Масыгами» и «обзетильниками» коробейники-плуты называли себя. «Мас» – это «сам», прочитанный наоборот. А «обзетить» на их хитром языке означало «обдурить», «обмануть». Словечко «лох» Егор знал и так.
Фраза о «яманных дулях» переводилась как «Мужики простоватые, город хороший».
– Так бы и сказали, – надулся воронежец.
– Привычка, – улыбнулся один из коробейников, долговязый парень лет двадцати пяти в нелепом колпаке.
Остальные двое были с непокрытыми головами, но одежда на всех не отличалась разнообразием: короткие холщовые порты с рубахами в цветастых развеселых заплатах, лапти поверх серых онучей.
– Куда путь держите?
– В Легендоград, а может, и в Дверь. Не подвезете, люди добрые?
Почесав макушку, ефрейтор Емеля решился:
– Можем подбросить, только, чур, не это… не обзетить там.
– Грешно, поханя! Мы за добро злом не башляем! [12]
Дальше покатили с пассажирами. Колобок перебрался к ним в повозку, и понеслась беседа на кантюжном языке:
– Зеть-ка, стибуха полутемная [13]. А пащенок-то не еенный внук?
К счастью, дембель этой птичьей речи не слышал из-за топота лошадей, скрипа повозки и хлопанья матерчатых стен. Меж тем наступила ночь, луна немного посветила да и спряталась за облака.
Каравай выбрался к кучеру, окрикнул Емельянова-младшего:
– Егорий! Не ропа ли кимать?
– Чего?
– Спать не пора?
– Сейчас привал сделаем! – прокричал богатырь. – Только если еще раз ты мне что-нибудь не по-нашему тренькнешь, я тебя в мелкие бутерброды изрублю, понял?
– А что такое бутерброды? – заморгал Хлеборобот.
Рычанье было ему ответом.
Встали на поляне, неподалеку от дороги.
Непоседы-офени вызвались найти воксарей, больше известных как дрова, и вскоре в лагере бодро запылал костер.
За пару часов, которые Егор провел в обществе масыг до сна, он несколько раз ловил себя на мысли, что либо находится среди иностранцев, либо коротает время с уголовниками-рецидивистами, ботающими исключительно по фене. В принципе ефрейтор уловил главное: многие словечки босяков-коробейников семнадцатого-девятнадцатого веков перешли в блатную музыку двадцатого.
Вызнал Емельянов-младший и причину исхода щепетильников из Тянитолкаева. Не то чтобы юсов в костре было мало, а просто светила неслабая дермоха. Вольные обзетильники трущами быть не собирались. Позже Колобок перевел и этот пассаж: денег в городе было много, но близилась драка, и ходебщики в солдаты не стремились.
Короче, Егор устал от трескотни этой троицы сильнее, чем когда у него самого было расстройство речи.
Долговязый, который был явным лидером группы, тщательно избегал разговора с ефрейтором и даже не глядел в его сторону. Это настораживало. И Емеля вспомнил! Мозговский воришка-коробейник! Вот, значит, как мотает судьба мелких преступников.
– Слышь, длинный, – тихо окликнул его Емельянов, когда все стали расходиться на боковую. – Я тебя узнал. Чем ты промышляешь, мне неинтересно. Главное, чтобы с нами был честным, иначе – в дыню. Сечешь?
– Да. – И добавил себе под нос: – Не было бы счастья, да несчастье помогло. И как мы повстречались?
Утром лапотники почему-то не захотели ехать с обозом, сказав, что у них есть дела в ближайшей курехе, сиречь деревне.
– Небось ты погнал, – упрекнул парня Хлеборобот. – А с ними весело.
– Тебе разговорчики, а мне каждый раз кошелек проверяй, – буркнул дембель.
Двигались по короткой дороге, которую близнецы Емельяновы в свое время очистили от Соловья-разбойника, поэтому в Легендоград добрались засветло.
Егор ломанулся к старому знакомцу – Радогасту Федорину. Следователь обрадовался гостю, быстро понял его проблему, отвел к своему начальнику. Еруслан устроил встречу с княгиней Василисой Велемудровной по прозвищу Продвинутая.
– Рарожич предупреждал, что придется давать подмогу, – сказала княгиня, зевая – ведь дело шло к полуночи. – Вещий птах советовал не отказывать, хотя это и опасно. Сам знаешь, западные соседи из латунского ордена только и ждут, когда бы ударить по нашему княжеству. А я давно жду посла от Световара, так что завтра утром выступишь с нашей тьмой [14] в Тянитолкаев.