"Фантастика 2024-6". Компиляция. Книги 1-20 (СИ)

И — лопается струна, не выдержав натяжения, рушатся стены, и небо застилается багровыми тучами, их рвут на клочья молнии. Ветер сдувает с призрачных башен флюгера, молнии бьют в шпили, течет раскаленный металл. Падают дома-силуэты, рассыпаются на цветные точки мосты и арки, ветер несет разноцветное конфетти — все, что остается от зданий. Выгорают вспыхнувшие от молний зеленые островки парков. Но это еще не самое страшное. Рвется фундамент Города — тонкие радужные струны, натянутые внизу, под ставшей вдруг прозрачной землей. Когда лопнет последняя, Город перестанет быть.
Рушится все — силуэт Города вокруг нас и купол неба, кажется, пространство смято, как фантик в кулаке ребенка. Секунды падения, но скоро воздух обретает упругость, и его потоки закручиваются в чудовищный смерч, а мы — в центре его, соринкой в «глазу бури» медленно опускаемся вниз.
Нет ни единого чувства, и ни единой мысли не осталось в моей голове — только удивление; ни страха, ни боли нет. Сила тяжести нарастает, и, едва коснувшись земли, мы оказываемся придавлены к ней, распяты на брусчатке мостовой — откуда, почему брусчатка? Я не понимаю.
Я не могу дотянуться до Киры, но это не самое худшее — я перестаю чувствовать Город, в груди вдруг образовалась ледяная пустота. До этого он отражался во мне, я чувствовала его как себя, но сейчас — словно острыми когтями вырваны из груди легкие, и нечем вздохнуть. Это боль, бесконечная боль.
Где-то вдалеке, я смутно чувствую их, так же распяты Лаан и Хайо, последние из Смотрителей. Лаан пытается встать, дотянуться, втянуть в себя то, что еще помнит, — и Хайо помогает ему подняться, но им удается только удержаться на коленях. Город вырван из нас, и мы беспомощны, утрачена структура. Троих слишком мало, чтобы удержать ее. Но вопреки моим ожиданиям Город, наш отец и мать, господин и любимое детище, не берет наши силы, чтобы удержаться, — напротив, выталкивает, ограждая и отгораживая от своей агонии.
Нас только трое — не семеро и даже не пятеро, трое. Слишком мало, чтобы удержать на плечах небо, запечатлеть себя в Городе и позволить ему устоять. И остается только ждать конца или фатальной перемены — что будет с нами, когда Город падет? А что будет с теми миллионами, что обитают внизу? Что сейчас происходит там?
Пожалуй, это конец всего.
Обидно до слез.
Не за себя — за Город. Он стоял столько лет и лег к нам на ладони, доверившись, — а мы не смогли его уберечь, глупые дети, не распознавшие вовремя опасность. Нам казалось — очередное приключение; мы справимся со всем, все решим. Но — не удалось. И рушится Город, напоследок спасая нас.
Я беспомощна, я придавлена к брусчатке и тщетно скребу пальцами по камням, пытаясь встать. Отчего-то мне кажется, что это очень важно — встать, но мы кружимся на гигантской центрифуге, словно жалкие мошки, прижатые к стеклу. Встать. Или хотя бы доползти до Киры, коснуться его ладони...
Не могу. Ногти сорваны в кровь в попытках зацепиться за камень, кажется, кровь течет из носа, из глаз — слишком велико давление воздуха.
Кира тоже силится подняться — и ему удается. Он привстает на четвереньки и, опираясь на землю, выпрямляет ноги, потом разгибается и встает, запрокидывая голову к небу. Я не вижу его лица, только контур подбородка на фоне грозовых вспышек, и мне кажется — он что-то кричит, но в гуле и рокоте я не слышу ни слова.
Чудо.
Как ему удалось встать?
Молнии бьют все ближе и гуще, безумный треск — словно рвется шелк, словно ломается сталь.
Кира вскидывает руки к небу — я не понимаю, что он делает, о чем кричит, чего хочет.
— Возьми меня... — слышу вдруг я голос Киры, хриплый и отчаянный, но перекрывающий ветер и гром.
Тишина падает, как удар гильотины.
А следом за тишиной гигантская бело-синяя молния ударяет в его поднятую руку. Я закрываю глаза и кричу в бездушный камень, кричу и, наверное, плачу — а перед сжатыми веками стоит силуэт, угольно-черный на ослепительно белом фоне.
Стихает ветер, прекращается гроза — но я все лежу, не в силах оторвать лицо от земли, не в силах подняться и увидеть контур обугленной плоти на мостовой.
 
Город, Город, для чего ты оставил меня в живых? Почему не дал погибнуть? Я нужна тебе, Город, неужели я все еще нужна тебе? Для чего? Ты же увидел — я плохой Смотритель, я бессильна и беспомощна, не могу защитить тебя. Но все же внутри шевелится предательская радость: жива. Могу дышать, могу думать. Чувствую щекой брусчатку, она теплая и шероховатая. Чувствую свою ладонь, прижатую к камню. Сгибаю пальцы, убеждаясь, что они — есть, поглаживаю камень мостовой.
Я жива — но Киры нет, он сумел встать, и в него ударила молния. Зачем? Почему Город так поступил с ним? Почему не со мной — меня есть за что карать, но его-то... Кто-то касается моего плеча, сперва мягко, а потом настойчиво и требовательно. Но я вжимаю голову в камни, не желая подниматься, не желая ни чувствовать, ни жить и видя только черное на белом — силуэт Киры.
— Тэри, вставай.
Это бред, шепчу себе я, этого не может быть, я сошла с ума, и теперь мне чудится его голос. Не может быть, не может...
Меня бесцеремонно вздергивают за плечи. Я по-прежнему не открываю глаз, и тогда чья-то ладонь хлестко ожигает мою щеку.
— Ай! — вскрикиваю и все-таки открываю глаза.
В первый момент я не узнаю стоящего передо мной высокого парня. Смотрю в его лицо, замечаю, как ветер развевает его длинные, ниже плеч, пепельные волосы. У него ясные серые глаза и тонкие черты лица, насмешливые губы и острый подбородок. Кто это? Я не знаю этого человека — это, несомненно, человек, и более того — один из Смотрителей.
Смотрителей? Но... Я осторожно вдыхаю пропахший озоном и режущий легкие воздух. Все в порядке. Я могу дышать. Город устоял — и я вместе с ним. На задворках сознания чувствую, что с Хайо и Лааном все в порядке. Но кто этот незнакомец, положивший мне руку на плечо. Какой-то новичок?
— Очаровательная встреча, — усмехается сероглазый. — Тэри, вот за что я тебя люблю...
— Ки... ра? — выговариваю я с трудом, не в силах шевелить онемевшими от страха губами.
— Нет, Белая Дева и три ее любовника. — Он насмешливо щурится, и я понимаю — это Кира.
Кира-человек, каким-то чудом ставший человеком и Смотрителем.
— Но... как?
— Просто попросил, — опять усмехается он. — Попросил и получил.
Когда Город рушился, этот сумасшедший встал и «просто попросил» включить его в структуру. Прекрасно зная, чем рискует: не сумей он удержать Город, погиб бы вместе с ним. И совершенно не представляя себе, как это будет, какой ценой. Поступок в стиле Киры, что тут говорить.
Хотя — мне кажется, он все рассчитал заранее. И лучше не думать, с какого момента. Иначе я никогда не отделаюсь от подозрений, что виноват в гибели моих друзей именно он. Этого не может быть, этого быть не должно. Но кто мне подтвердит, что это неправда?!
— Я сойду с тобой с ума... — Колени подгибаются, я сажусь на землю и, открыв рот, смотрю на него снизу вверх.
— Не надо, пожалуйста, — серьезно, но с насмешкой в глазах просит он. — Мне ж невесть сколько лет с тобой вместе работать.
— Только работать?
— Да нет, не только, — смеется он. — Пойдем, в ближайшее время нужно сделать уйму всего.
— Например?
— Тэри, увидишь сама. Очень многое разрушено. Не фатально, но придется постараться. А нас только четверо.
Нас четверо, да — ушли трое, и пришел один, и это значит — нас мало, и когда еще придут трое — неизвестно. Но Город устоял, и мы выжили.
Значит — нужно работать.
А свой вопрос я сумею задать позже. Но что я буду делать, если Кира ответит, что действительно продумал все еще до гибели Лика? Ведь во всех трех катастрофах мы выживали — а наши друзья гибли. Кира приседает на корточки рядом со мной, но я отползаю от него, неловко ерзая на заднице по камням.
— Что ты?
— Скажи, когда ты это решил? Только что?
Или раньше? Кира понимает меня с полуслова. Он вскакивает, смотрит на меня так, словно я ударила его под дых. Глаза у него дымчато-серые, и в них стоит боль. Но только ли боль? Нет ли там страха и вины?