Возвращение (СИ)

Боярыня и отправилась разбираться.
Денег взяла, аж целых пятьдесят рублей, тяжеленький мешочек получился. Меда приказала погрузить, окороков несколько, так, еще кое-чего, по мелочи... за дочь - не жалко.
Для Усти одежду собрала. Илья в колымагу сел, да и поехали вместе с мальчишкой.
Ох, только б все обошлось!
Только бы все обошлось!!!
***
Не хотелось Илье в Рощу ехать. Ой, не хотелось.
Да кто ж его спрашивал? Отец сейчас не поедет, оно и понятно. А что Илюше остается? Не мать же посылать?
Вот и ехал, и чувствовал себя чем дальше, тем хуже, Укачало, наверное.
Доехал до берез, да там и вылез. Нехорошо как-то, когда тебя в священной роще выворачивает.
Спутник его на это посмотрел, да и растворился меж белых стволов. А Илья остался.
В желудке у него словно еж ворочался. Жирный такой, с кучей игл...
Долго ждать ему не пришлось. Ветви шелохнулись - и вдруг спеленали его, подхватили, поддержали.
- Замри и не шевелись, человек.
И на виски легли прохладные женские ладони.
Илья взвыл от боли. Теперь еж перебрался из желудка - в голову. И две самых острых иглы пронзили ее насквозь.
- За что?!
- Не двигайся! - прикрикнула женщина. - Стой, если пожить еще хочешь!
- Добряна? - из рощи к ним бежала Устинья. В такой же белой рубахе, вышитой по подолу и вороту, с распущенными волосами, в которые была вплетена какая-то трава и цветы. - Что с ним?
- Неладное что-то. Темный аркан наброшен. Когда б не сняла я его, мог бы и года не прожить.
Илья замер, как поленом ударенный. Березовым.
Многое говорят о волхвах. И капризны они, и могучи, и с человеком что пожелают, то и сделают.
Одно неизменно.
Волхвы не лгут.
Могут умолчать, могут не сказать всей правды, отказаться отвечать, еще как-то увернуться. Даже поговорка есть. У змеи сто извивов, у волхва - триста. Но впрямую солгать - никогда.
- Аркан? На м-меня?
- На тебя, человек. Думай, кому ты дорогу перешел. Кто тебя уморить пожелал?
Илья так рот и открыл.
- Не знаю... Государыня...
- Добряной зови. Не правлю я никем.
- Хозяйка Добряна, что со мной было?
- Плохо тебе было. Ты и в рощу войти не мог, аркан на тебе удавкой сжимался.
Илья медленно кивнул.
- Да. Наверное...
- Я его с тебя сняла. Только кто раз его накинул, тот и повторить может.
Илью аж передернуло. Стрелы или мечного боя он не боялся, честная схватка - это по нему.
А вот так, исподтишка, сгнить по чужому умыслу... да за что ж его?
Кто его?
Волхва все по его лицу поняла.
- Думай, парень. Ты молодой, красивый, может, кому дорогу перешел, может, чью жену с пути сбил... не знаю я. На аркане не написано, кто его накинул.
- Аркан? - тихо спросила Устинья.
Добряна на нее короткий взгляд бросила, Устя и примолкла. На все при посторонних обсуждать надо. Пусть даже это ее брат родной.
- Удавка, петля... много слов сказать можно, а смысл один. Потому он в рощу войти и не мог. Потому и плохо ему было. Небось, и приступы накатывали? Жить не хотелось, тоска одолевала?
- Бывало. Я думал - прихворнул?
- Чего тебе хворать? Силы жизненной в тебе много, лет на семьдесят хватит, когда глупости делать не станешь.
Илья улыбнулся.
Семьдесят лет - это много, это хорошо.
- И на детей твоих силы хватит, и болезни мимо обходить будут. А вот кто аркан мог накинуть - думай.
- И мужчина - и женщина?
- Да. Это не из сложных ритуалов, это всяк может.
- И ты?
- И я. Только я такое делать не стану, не для того матушка Жива мне силу дала.
Илья вздохнул.
Слабость отступала, дурнота рассеивалась. Мужчина поднялся с земли и поклонился. Низко-низко.
- Благодарствую, матушка Добряна. И за сестру, и за себя, и за науку...
- Не благодари. Сестру побереги. Не просто так на нее напали, и впредь легко не будет.
Илья посмотрел на Устинью, и встретил неожиданно спокойный и рассудительный взгляд.
Показалось ему - или проблеснули в глазах сестры крохотные зеленые искорки? По самой кромке зрачка?
Сверкнули, да и сгинули....
  
Показалось.
***
- И где ж сюрприз твой?
Руди стоял, что та сова, да глазами хлопал.
Нет никого.
Но ведь та хижина!
И... место то! А Устиньи нет!
- Погоди минуту, царевич, неладно тут!
Хотя и дураку все ясно было бы.
Неладно?
Еще как неладно!
Медведь сюда еще раз наведался, да одну лошадь себе уволок. Но вторая осталась. И тело ватажника. И следы.
Вот Руди и не мог понять, что случилось.
Хорь денег зря не просил. Устинью он похитил, и сюда привез. И ждал здесь. Вот этого мертвеца Руди, кажется, видел. Имя бы не вспомнил, а лицо знакомо. То, что от него осталось.
А что случилось потом?
Медведь пришел? Или несколько?
Не охотник Руди, так хорошо следы читать не умеет...
Но пока Истерман размышлял, Фёдор уже в хижину сунулся. И спустя несколько секунд вышел оттуда, алый от гнева.
Убегая, ватага Хоря в хижину и не зашла. А чего там делать-то? Девка сбежала, ну и они следом...
А вот обрывок ленты остался. И несколько клочьев от сарафана.
И мешочек Устиньин. С иглами и стеклярусом.
Устя его не заметила, ногой поддала, он и отлетел под одну из лавок. И Хорь не заметил, до того ли ему было.
А вот Фёдор увидел. И вышел, мрачнее тучи.
- Р-руди?!
Истерман понял - надо каяться.
- Федя... казни, мой грех. Моя вина.
- Что ты сделать хотел? - Фёдор словно камни во рту перекатывал.
- Хотел, чтобы поговорил ты с боярышней Устиньей. Она бы тебя послушала, да и сладилось бы у вас все. Смотреть не могу, как ты мучаешься!
Фёдор только зубами скрипнул.
- Она здесь была?
- Была, мин жель.
- И куда делась?
- Не знаю.
- Медведь мог ее... - произнести страшное слово Фёдору не удалось. Горло спазмом стиснуло.
- Нет, мин жель. Остались бы обрывки, что-то...
- А куда она могла деться?
А вот на этот вопрос Руди ответить и не мог.
Фёдор сверкнул на него злобными глазами.
- Сейчас мы едем в Ладогу. Идем на подворье к Заболоцким. И ты все рассказываешь. Подробно. Что, куда, для чего... понял ты меня?
Рычание было таким выразительным, что Руди закивал, словно болванчик.
Понял! Даже два раза понял. Только не казни, царевич!
А ведь может! И Любава тут не поможет, не справится она с озверевшим сыном. И как Руди не подумал, что с Устиньей беда приключиться может? Так ведь все ж было рассчитано! И что, и куда...
Медведя не посчитали. А он взял, да и пришел, с-скотина!
Невеселыми были мысли у возвращающихся в город.
Руди думал, что он будет во всем виноват. Со всех сторон. И Любава его овиноватит, и Фёдор, и боярышня. Если жива будет. А коли нет, так Заболоцкие постараются, и до царя дойдут. Дело-то такое.
И Фёдор не защитит. Еще и сам поможет, казни потребует.
Невеселыми мысли были у лембергцев. Все же, Истерман. Ежели его казнят, остальным тоже солоно придется.
Тоскливыми были мысли и у Фёдора.
Устиньюшка, радость его! Что с ней?
Сбежала? Или...
Как представишь себе ее, такую беззащитную, в осеннем, холодном и страшном лесу, так руки в кулаки и сжимаются. Словно в них горло Истермана зажато. А если уж вовсе страшное представлять... медведь-то рядом. И разбойников никто не отменял.
Может, уже и мертва она....
Фёдор едва в голос не застонал, такое отчаяние накатило...
Устяша! Жива ли ты? Что с тобой?
Только бы обошлось! Господи, помоги! Род, защити! Спаси ее, матушка Жива! Фёдор всем богам готов был молиться, лишь бы кто-то да помог. Какие угодно бы жертвы принес. Душу бы отдал, не пожалел!
Боги, даже если и прознали о выгодной сделке, скоромно молчали.
И только медведь в прозрачном осеннем лесу, бодро хрустел конскими хрящами. Его-то все устраивало. Наелся, да и еще поест. А там и в спячку можно.