Возвращение (СИ)
- Мне пример подавать некогда, и милостыню тоже.
- Батюшка твой, государь Иоанн...
- Не брезговал. Помню-помню.
Посох опять врезался в пол с громким стуком.
- Государь! Смилуйся!
А что еще патриарху сказать?
Не ходит царь по церквам, и паломником никуда не ездит, некогда ему. Хотя...
- Ладно, Макарий, когда настаиваешь так... выбери какой монастырь на севере. Икону подходящую. Съезжу, помолюсь.
А заодно и проверю кое-что. Может, и на голову кого укорочу. От тех, кто помолиться едет, проверок-то и не ждут. А зря. Чего ж делом-то не заняться?
- О чем, государь.
- Да хоть бы и о появлении наследника.
- Рунайка твоя еще, государь могла бы съездить.
Боролись в патриархе две противоположности. Для Любавы, для Федора рунайка бесплодная хороша была. А только до того она противной была, аж тошно было... поневоле в ее сторону иголки метал Макарий.
Борис сверкнул глазами, и патриарх тут же стушевался, отступил. Есть у всякого терпения пределы. Хоть чернильницами Борис и не кидается, а лучше патриарху осторожнее быть. Чай, не вечный он.
- Выберу я монастырь, государь.
- Вот и ладно. Съезжу, помолюсь, на храм пожертвую, может, колокол им надобен или еще чего - скажешь.
Макарий поклонился.
Лучше, чем ничего. Эх, тяжко с Борисом Иоанновичем. Вот отец его, Иоанн Иоаннович, совсем другого нрава государь был. Терпеливый, кроткий даже, богобоязненный. При нем-то на службу не прийти - грехом было! А сейчас распустились бояре. Нет им примера, нет окорота!
В храмы не ходят, не подают, не жертвуют... непорядок!
Мысль о том, что войско накормлено - напоено - одето, заставы в порядке, флот строится, реформы идут и много чего другого делается, хоть бы и те же дороги, Макарий от себя гнал, как вредную. Ему-то с того ничего не перепадет - ну и в чем смысл?
Ладно. Хоть в монастырь государь съездит, все дело...
***
Молитва...
Многое скрыто в этом слове.
Устя молилась как положено - утром. Потом еще перед каждой трапезой. И перед сном.
Полагалось бы еще молиться перед каждым делом и по его окончании, но кто сказал такое, явно не занимался хозяйственными делами! Или дел у него было не так много.
Вот, уход за больным человеком - дело?
Безусловно! Одно, крупное, состоящее из множества мелких. Тут и грязь вынести, и покормить, и перевернуть, и мокрой водой обтереть - и каждый раз молиться? Так, считай, весь день и проходишь, бормоча под нос молитвы. За безумную примут!
Так что весь день Устя не молилась. В крестовую комнату приходила, как положено, на колени становилась. А по воскресным дням отправлялись они всей семьей к заутрене в храм. *
*- в реальной РИ было не совсем так, там более сложные традиции. Автор немного упрощает ситуацию. Прим. авт.
Даже сейчас, когда батюшка уехал в имение, матушка им приказывала собираться. Нельзя же пропустить богослужение! Никак нельзя!
Вот Устя и собиралась.
Осень. Холодно.
Но в храме будет жарко. Так что сарафан был тяжелый и расшитый золотом, чтобы показать достаток семьи, рубаха легкая, душегрею было несложно расстегнуть, повязка на голову была расшита жемчугом, Устя лично расшивала, в косу вплели синюю с золотом ленту - вид получился праздничный. Аксинья оделась поярче, во все красное, с золотом, а Устя предпочла синий цвет.
Боярыня оглядела дочек, и осталась довольна. Приказала двоим холопам сопровождать их, и пошла вперед. Против храма и супруг не возражал. Бабе туда ходить и можно, и нужно.
Устя шла молча, опустив глаза в землю.
Не нравился ей визит лекаря.
И Фёдор не нравился.
И все происходящее.
Неуж опять... то же самое? В то же... отхожее место? Чтобы еще резче не сказать?
А как быть, если посватаются к ней, для царевича? Али на отбор позовут? Думать об этом не хотелось, и по сторонам смотреть тоже. Тьфу, пакость! И почему как не хочешь, так и лезут в голову злые мысли?
Жужжат, что те осы, кусаются, а меда от них и не дождаться. Только боль и отчаяние...
Мрачной была и Аксинья. После вчерашнего получила она от матери трепку. И за косу ее оттаскали, и за ухо, которое сейчас прикрывала широкая лента. И выговорили еще, что не умеет она себя вести, как боярышня, хоть у сестры бы поучилась.
Та стоит чинно, говорит ровно и степенно, разумно и понятно. Не мчится в припадке любопытства, как девка дворовая, бестолковая, вот на нее и лекарь боярский, иноземный, с уважением смотрит.
Это уж промолчать про няньку, которую Устя одна выхаживает. Аксинья хоть раз воды принесла? Хоть чем помогла? И не надо врать родимой матери, а то она розгу-то обчистит!
То-то и оно.
Весь ум старшей дочери достался, Аксинье коса осталась. Да и та общипанная.
Вот и дулась младшая боярышня, вот и шла в храм Божий нехотя.
И кошель еще этот... лежит. И что с ним дальше-то делать?
Страшно все. Непонятно.
Вот и двери храма.
Перекрестились, честь по чести, тремя перстами, поклонились, вошли, встали на отведенной для женщин половине. Устя по сторонам и не смотрела, завернулась в платок, уставилась в пол.
Молчала.
Страшновато все же.
Это храм тех, кто вырубал священные рощи, сжигал волхвиц, разжигал толпу и натравливал на жриц Живы-матушки.
Те, кто приговорил Верею.
Те, кто шептал на ухо Фёдору, кто разрешил и разводы, и монастырь, кто потакал ему во всем.
Устя сама, по своей воле, пришла к волку в пасть. И пока... пока она ничего не чувствует.
Храм. Ладан. Люди. Но - и только.
Если бросить взгляд из-под платка, можно увидеть, что происходит в храме. Можно... молиться? Или не стоит?
Как вообще узнавали волхвиц? Устя ведь не знает об этом!
Может, есть какое-то средство? Молитва особая, или вода святая? Или ей должно стать плохо в храме?
Молиться она дома пробовала, получалось как обычно. Слова - и слова.
В монастыре она и в келье билась, и руки кусала, и кричала, и волосы рвала на себе. Бывало. И не слышал Господь.
А в храме?
А как прабабка Агафья справляется? Она и жизнь прожила, и в храм ходила... точно, ходила. Или у нее тоже какое-то средство есть?
Устя не знала, но справедливо опасалась. А вдруг?
Вот и стояла молча, глядела по сторонам. И сама себе не поверила... опять?!
Фёдор?!
Точно, царевич. Стоит, по сторонам смотрит, одет просто, но она-то его и в дерюге узнает. И свита с ним. Вот он, Михайла неподалеку трется, вот еще несколько людей... одеты нарочито просто, да держатся спесиво. Кто-то из бояричей?
Может и такое быть. А, вот Фёдоров дружок, боярич Кусин. Потом он боярином стал, заматерел. Фёдор, может в насмешку, даровал ему новую фамилию. Кусакин он стал.
Станет. Лет через десять.
Чего их всех сюда принес нечистый?! Разве она непонятно что-то показала? Записку сожгла, общаться отказалась - чего еще надобно? Или некоторым людям поленом разъяснить?
Так она бы со всем удовольствием, да не поймут ее! А жаль...
За этими размышлениями пропустила Устя большую часть службы. Продумала о своем, о девичьем.
О поленьях, которые так хорошо кидать, ухвате, скалке и прочих приятных приспособлениях, которые используются в семьях. И на Фёдора даже и не посмотрела.
А царевич смотрел.
И думал, что может, и права была маменька, когда о женитьбе говорила.
Или нет. Неправа.
Вот оженили б его, а он бы Устинью увидел. И что потом?
И ничего. То есть ничего хорошего. Что ему было бы делать с любой другой женой? Ненужной, нелюбимой, постылой? То-то и оно.
А сможет он на Устинье жениться? А почему бы и нет. Не холопка, не крестьянка - боярышня из старого рода. Заболоцкая, а это о чем-то да говорит.
Когда государь Сокол пришел на Ладогу, его ближники с ним пришли. И родовые имена себе по увиденному нарекли.
Ижорский - стало быть поместье его было вблизи Ижоры. Заболоцкий - за болотом. Так что род у Устиньи старинный. Может, матушка против и не будет.