Призрачный свет

Три человека сказали, что две или три ночи назад их потревожил вой собаки в отдалении, а один фермер в приходе пожаловался, что его овец, по-видимому, преследовала ночью по полю какая-то бродячая собака. Он громко поклялся отомстить всем собакам, но, поскольку ни одна из овец не пострадала, никто не обратил на это особого внимания. Все эти рассказы дошли до ушей Джона Бэррона, но для человека, привыкшего к взвешенным доказательствам, они были ничтожны.
Однако он придавал гораздо большее значение другой улике, если ее можно так назвать. Когда раненому ребенку стало лучше, и он смог говорить, была предпринята попытка выяснить, может ли он дать какую-либо информацию о нападении. Так как он спал, когда на него напали, он не видел, как появился нападавший, и единственное, что он мог сказать, было:
— Мерзкая, уродливая леди укусила меня!
Это казалось абсурдным, но когда его спрашивали о собаке, он упорно отвечал:
— Никакой собаки не было. Это была противная уродливая леди!
Родители были склонны смеяться над тем, что они считали просто детской фантазией, но опытный юрист был весьма впечатлен этим. Ему были доступны три факта. Раны, по-видимому, были нанесены большой собакой; девочка сказала, что ее укусила уродливая женщина, и родители действительно видели фигуру нападавшего. К несчастью, он исчез прежде, чем они смогли разглядеть какие-либо детали, но они сказали, что он был размером с очень большую собаку и темного цвета.
Местные сплетни не имели большого значения и были такими, каких можно было ожидать при данных обстоятельствах. Но, как бы то ни было, все указывало на собаку или животное, похожее на собаку. Но как она могла проникнуть в запертый дом, как ей удалось скрыться, и почему девочка упорно твердила об уродливой даме? Единственной теорией, которая вообще подходила к делу, была теория, предложенная древнескандинавскими легендами об оборотне. Но кто теперь верит в такие истории?
Поэтому неудивительно, что Джон Бэррон был озадачен. Он также был несколько раздражен. В Баннертоне почти не случалось преступлений; а если и случались, то были достойны рассмотрения разве что на малых сессиях. Дело не часто приходилось отправлять в суд, и газеты редко получали сенсационные репортажи из этого тихого местечка. Он с некоторым удовлетворением подумал, — ему повезло, что ребенок не умер, поскольку в таком случае должно было бы состояться расследование с последующей неизбежной оглаской. Если его подозрения были обоснованы, дело было бы более сенсационным, чем выпадающее обычно на долю местного репортера.
Но через день или два ему предстояло обдумать еще кое-что. События развивались, — и таким образом, который ему не нравился. Фермер снова пожаловался, что ночью его овец гоняли по полю, но на этот раз был нанесен больший ущерб. Две овцы умерли, но самое странное было то, что их почти не кусали. Их раны были настолько незначительны, что смерть можно было объяснить только испугом и усталостью. Было очень странно, что собака, — если это была собака, — не растерзала их сильнее. Предположение, что это была какая-то очень маленькая собака, было опровергнуто тем фактом, что раны были нанесены большим животным. На самом деле, все выглядело так, словно у животного не хватило сил, чтобы закончить свою злую работу.
Но у Джона Бэррона была еще одна улика, которую он пока держал при себе. Каждую из двух последних ночей он просыпался без всякой видимой причины вскоре после полуночи. И каждый раз он слышал Крик в Ночи. Это был голос, разносившийся в ночном воздухе, который он никогда не ожидал услышать в Англии, и меньше всего в Баннертоне. Голос доносился с пустоши, возвышавшейся над маленькой деревушкой; он поднимался и опускался в тишине, как крик духа, попавшего в беду. Он начинался с низкого вопля невыразимой печали, затем поднимался и опускался в жалобных завываниях; а потом затихал в рыданиях и тишине.
Крик раздавался в течение часа, и на вторую ночь он был сильнее и казался ближе, чем в первую. Джон Бэррон без труда узнал этот протяжный крик. Он слышал его и раньше, когда путешествовал по диким уголкам России. Это был волчий вой!
 
Но в Англии нет волков. Правда, это могло быть сбежавшее животное из какого-нибудь бродячего зверинца, и такое животное вполне могло погубить овец. Но если оно было тем, кто напал на маленького ребенка, то как оно вошло, как ушло и почему ребенок настаивал на том, что его укусило не животное, а женщина?
В следующие несколько дней разговоры становились все более запутанными. Другие люди также слышали этот крик в ночи и приписывали его бродячей собаке на болоте. Овцы другого фермера забеспокоились, и на этот раз одна из них была частично съедена. Поэтому была устроена облава, и все местные фермеры и многие другие люди объединились, чтобы отыскать убийцу овец. В течение двух дней вересковые пустоши прочесывали, а прилегающие леса основательно обыскали, но не встретили никаких признаков злодея.
Джон Бэррон, однако, услышал от одного из фермеров историю, которая заставила его задуматься. Он заметил, что этот человек, казалось, избегал небольшой чащи рядом с болотом, утверждая, что есть лучшая тропа на некотором расстоянии от него; но после некоторого нажима он объяснил истинную причину этого, осторожно добавив, что, конечно, сам он не суеверен, однако у его жены имеются странные представления, и она умоляла его избегать этого места.
Оказалось, что незадолго до этого какие-то бродячие цыгане, время от времени останавливавшиеся табором на болоте, тайно похоронили в зарослях старуху и с тех пор никогда не возвращались на болото. Конечно, в рассказе такого рода были неизбежные дополнения. Говорили, что старуха была царицей цыганского племени; говорили также, что она была колдуньей самого зловредного рода; и это, по-видимому, послужило причиной ее тайного погребения в этом уединенном месте. Крестьянину, по-видимому, и в голову не приходило, что таким образом цыгане экономят на обычных похоронах. Очень немногие знали эту историю, и они сочли за благо помолчать. Не стоило наживать себе врагов среди цыган, которые так легко могли отомстить, грабя курятники или даже угоняя скот, не говоря уже о более таинственных деяниях, приписываемых им.
Джон Бэррон начал собирать все вместе. Эта история имела явное сходство с рассказами о волке-оборотне в скандинавской литературе средневековья. У него имелась женщина с подозрительной репутацией, похороненная в уединенном месте без христианских обрядов; и вскоре после этого таинственный волк начал бродить по округе в поисках крови, — точно так же, как волк-оборотень. Но кто теперь верит в такие истории, кроме нескольких одержимых призраками чудаков с расшатанными нервами и неуравновешенным умом? Все это абсурдно.
И все же тайну следовало разгадать, ибо Джон Бэррон не имел ни малейшего намерения позволить ей просто соскользнуть в мусорную кучу нерешенных проблем. Он держал свое мнение при себе, но намеревался докопаться до сути. Возможно, если бы он осознал весь ужас, лежащий в ее основе, то оставил бы ее в покое.
Тем временем фермеры предприняли свои собственные шаги, чтобы справиться с беспокойством овец. Повсюду были разложены соблазнительные приманки, благоразумно приправленные ядом, с единственной целью — вызвать безвременную смерть непрошенного гостя. Ночь за ночью молодые люди, вооруженные ружьями, сидели и наблюдали, но безуспешно. Ничего не произошло, овец никто не потревожил, и действительно казалось, что таинственный зверь покинул окрестности. Но Джон Бэррон знал, что если собака стала беспокоить овец, то ее уже никогда не вылечить. Если таинственный посетитель, — собака, она наверняка вернется, если еще жива и в состоянии передвигаться; если это не собака, — что ж, может случиться что угодно. Поэтому он продолжал наблюдать даже после того, как общая охота на собаку прекратилась.
Вскоре он был вознагражден. Однажды очень темной и бурной ночью он снова услышал далекий голос в ночи. Голос очень слабо нарастал и стихал, потому что ветер был сильным, и звук должен был идти против ветра. Тогда он вышел из дома с ружьем и занял свой пост на возвышенности над дорогой, ведущей от пустоши.