"Фантастика 2024-45". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)

Ел Святослав в Корачеве мало. Он нервничал, а человек в беспокойстве либо забывает о еде, либо становится записным обжорой. Князь киевский относился к первой группе.
Святослав так и не соизволил рассказать корачевскому воеводе, зачем приехал; господин не обязан удовлетворять любопытство вассала. Сам же воевода, немного успокоившись ко второму дню визита, раскинул мозгами и понял, что дело тут не в его скромной персоне. А разосланные по всем дорогам и тропам дозоры подсказывали, что князь Святослав ждет кого-то, возможно, гонца.
Внимание киевского князя было настолько отвлечено ожиданием, что остались незамеченными даже проржавевшие наконечники копий обленившегося за годы спокойствия корачевского гарнизона. Конечно, были недовольное бурчание и ехидные взгляды боярина Кочкаря, но что это по сравнению с великокняжеским разносом?
Вечером того самого дня, когда встретились Игорь Святославич и Буй-Тур Всеволод, Святослав Киевский чувствовал себя усталым и больным. Неожиданно и неприятно накатывала несколько раз боль в груди, замирало дыхание, и князь побаивался, не в этом ли захолустье доведется встретиться со смертью. Здесь, вдали от киевской свиты, в крепости, где не было даже священника, способного дать последнее отпущение грехов.
Святослав с приближением старости становился все более богобоязненным. Юношеское неприятие христианства, привнесенного на Русь кичливыми ромеями, сменилось в ожидании неминуемой смерти надеждой на загробное существование. Страшно умирать, когда еще не устал от жизни, а Святослав если и устал от чего, так от болезней и старческой немощи.
На широкую лавку, уютно прислонившуюся одним краем к теплой печной стене, боярин Кочкарь заботливо накинул половецкую войлочную кошму, на нее уложил медвежью шубу мехом к войлоку. Затем, сняв с натруженных за день ног князя красные сапоги, боярин дождался, пока Святослав устроится поудобнее на лавке, и подоткнул свесившийся книзу подол шубы, завернув князя в уютный и теплый меховой кокон. Задув в горнице все огни, кроме масляного светильника в изголовье, Кочкарь с безмолвным поклоном удалился. Святослав Киевский уже из полусна слышал, как боярин укладывается на что-то нещадно скрипучее по другую сторону двери. Последним звуком, пробившимся через княжеский сон, был лязг извлекаемого из ножен меча.
Кочкарь не доверял охране из мечников-гридней, заявляя каждый раз, что достаточно хорошо помнит себя молодым. Поэтому в поездках Святослава боярин добровольно обрекал себя на неудобства, укладываясь на ночь часто просто на пол, но обязательно у дверей княжеской опочивальни. Видимо, в этот раз Кочкарь раздобыл откуда-то скамью, со скандальным визгом протестовавшую против навалившейся на нее тяжести боярского тела.
Святослав открыл глаза. В горнице достаточно рассвело, чтобы понять, что утро давно наступило. Князь, обычно просыпавшийся с рассветом, тихо вздохнул. Долгий сон – это еще одно свидетельство приближающейся старости. Возраст меняет жизненный распорядок. Кто долго спал в юности – лишается сна, а любители бодрствовать отсыпаются за все прошлые годы.
В доме было тихо, и Святослав предположил, что пробудившиеся уже, конечно, дружинники берегут сон своего господина. Удивляло, правда, что через прикрытые щелястые ставни также не доносилось ни звука. Ужели дворовые люди, а тем паче скотина в стойлах здесь так дисциплинированны и сердобольны?
Утренний свет, не по-весеннему тусклый и невеселый, преобразил горницу, сделав ее просторней и как-то богаче. Изменилась и обстановка, и на невесть откуда выросшей за ночь печи объявились изразцы с голубоватыми узорами, а в красном углу из полумрака за пузатой, отливающей золотом и едва теплящейся лампадой пристально глядели глаза Спаса, иконы, которую Святослав Киевский отчего-то не замечал все эти дни.
Икона даже в мелочах напоминала работу мастера Алимпия, висевшую в изложнице, что в киевских палатах.
Киевские палаты.
Святослав Киевский понял, что сон продолжается, и там, в этом сне, он вернулся домой. Князю подобные сны являлись и раньше, цветные, но немые.
 
Понял Святослав и природу странного неестественного освещения горницы. Такие отблески на стенах князь видел только единожды, в ночь, когда перед ним оказался восточный колдун, Абдул Как-там-его, и ярким, но мертвым светом горели сани боярина Романа. Горели бесовским огнем; много серебра ушло потом у князя Святослава на покаянные молитвы. Грех то, что не отогнал сразу искушение и поддался врагу человеческому, имя которого не стоит поминать даже во сне.
И колдуна вспоминать не стоило.
Святослав осознал это, заметив склоненную в поясном поклоне высокую сухую фигуру у дверей изложницы.
– Колдун Абдул, – прохрипел князь и сильно удивился, услышав собственный голос. Сон обрел звук, и это было новинкой.
– Здрав ли ты, князь? – откликнулся колдун, и несколько измененная формула приветствия казалась издевкой или и вправду была таковой.
– Сгинь, – приказал князь. – Сгинь! На мне крест.
– На мне – нет, – показал распахнутый на груди халат араб.
Теперь Святослав точно знал, что происходящее было сном. Только во сне кто-то мог ослушаться воли киевского князя.
Это даже забавляло.
– Что тебе надо, колдун?
Любопытство князя было сродни детскому, и ничего постыдного в этом не было. Говорил же Христос: «Будьте как дети».
– Надо? Ничего, собственно. Просто остаться здесь, быть может…
– Оставайся, – согласился Святослав. – Отведай, что Бог послал.
Широким хлебосольным жестом князь указал на большой стол посреди изложницы, уставленный яствами и питием. Подумалось вдруг, откуда стол, ведь в Киеве не было ничего подобного ни в одной из комнат княжеского терема.
Вид ломящегося от блюд и кувшинов разнообразной формы и размеров стола пробудил у Святослава чувство голода. Нет, каково все-таки – голод во сне! Князь откинул покрывало и встал с лавки на пол, укрытый пушистым хорезмским ковром.
Покрывало?
Святослав Киевский был уверен, что вечером боярин Кочкарь укрыл его медвежьей шубой, но не этой толстой темной тканью, маслянисто отливающей в колдовском свете сна.
То была не просто ткань. То была паполома, покрывало, которым накрывали тело усопшего князя.
На Руси всегда верили в вещие сны, и Святослав Киевский взмолился, чтобы видение было забыто при пробуждении. Летописцы не раз уже отмечали на толстых листах пергамена знамения, предшествовавшие княжеским смертям, и Святославу совсем не хотелось пополнять этот список.
– Не нравится? – поинтересовался колдун, глазами указав на паполому.
– Тяжеловата, – откликнулся князь, решивший не обращать внимания на дерзкое обращение гостя из сна.
– Надгробная плита в склепе еще тяжелее. Привыкай, князь, не каждому доводится вот так, запросто, примерить собственный саван.
– Завидуешь? Помнится, ты просто сгорел в адском пламени. И пепел развеял февральский ветер. Где твой саван, колдун?
– У меня его нет, – безмятежно ответил Абдул. – Смерть – иное, чем думаете вы, люди. Мне она не страшна. Да, собственно, и не предназначена. Смерть – удел тварей Божьих. А я, возможно, и тварь, но иных, не ваших богов!
– Стоит ли так пренебрежительно отзываться о той, чье появление неизбежно?
– Нет неизбежного. Есть лишь предначертанное, а запись что – взял ножичек и соскреб с пергамена. Наши друзья в Царьграде называют это палимпсестом, не правда ли? Вынеси такой лист на яркое солнце, приглядись и заметишь навсегда прикипевшие к складкам и порам телячьей кожи побуревшие следы старых письмен. Так и смерть… Важно лишь, чтобы нашелся тот, кто вовремя возьмет ножичек и подчистит твой лист в книге судеб.
– Для тебя – нашелся?
– Как видишь, князь…
– Вижу ли? Все сон. А это – явь или морок?
– Все явь. И все – морок. И вино, которое ожидает нас в серебряном кувшине, тоже. Сейчас мы его выпьем, чувствуя аромат винограда и привкус брожения; и это – явь. Затем вино ударит нам в голову, в ушах зашумит, глаза подернет дымкой, конечности станут непослушными… Что это, как не морок?