Когда родилась Луна (ЛП)

Кулак Хока врезается мне в лицо… Каан обезглавливает Хока… Каан.
Задыхаясь, я тянусь к мальмеру, тяжело свисающему с моей шеи, и сжимаю его в ладони, любуясь двумя обнимающимися драконами… Творцы. Это случилось.
Это.
Действительно.
Произошло.
― Черт, ― бормочу я, снова обводя взглядом комнату: все стены из красновато-коричневого камня, потолок выложен мозаикой черного, бронзового и темно-красного цвета. Обстановка скудная, большинство вещей соприкасаются со стеной или полом ― массивный тюфяк, два приставных столика, комод, выступающий из дальней стены, заставленный плетеными корзинами, используемыми в качестве выдвижных ящиков.
  
Светло. Просто. Органично.
Я опускаю взгляд вниз и вижу, что мой наряд сменился, провожу пальцами по черной шелковой сорочке, обеспечивающему мне всю скромность, на которую я могла надеяться в эту изнуряющую жару. Ободряющий знак того, что согласие принять мальмер Каана не приведет меня к жизни на спине и созерцанию сшитых шкур, пока я выращиваю некое мистическое потомство, призванное спасти мир от надвигающихся лунопадов.
Это хорошо.
Я могу с этим справиться.
Я позволяю мальмеру упасть мне на грудь, стягиваю с себя простыню и неуверенно встаю, устремив взгляд на зеркало во весь рост в золотисто-медной раме, закрепленное на стене. Я хмурюсь, глядя на свое отражение.
Черная ночная сорочка подчеркивает мои изгибы, вырез обтягивает полную грудь, подол спускается до середины бедра, обнажая мои длинные бледные ноги. Она идеально сочетается с цветом моих распущенных волос, окутывающих меня подобно шелковому покрывалу и спускающихся длинными волнистыми прядями до самых бедер.
Кто-то вымыл меня, одел и расчесал мне волосы. Не знаю, чем я заслужила такое обслуживание.
Я подхожу ближе, подношу руки к лицу и замечаю, что мои щеки порозовели от жары, а губы приобрели более насыщенный красный оттенок ― мое тело настолько не приспособлено к этой гнетущей температуре, что кажется, все мои капилляры работают сверхурочно.
Наклонив голову набок, я убираю густые пряди с лица, чтобы избавиться от тупой пульсации в виске, и провожу пальцами по безупречной коже.
Я хмурюсь еще сильнее.
Ни единого шрама, свидетельствующего о том, что меня ударили булавой по голове.
Хм.
Должно быть, Каан обратился к руни, чтобы вернуть меня к жизни. Как мило. Прекрасное обращение с пленницей, все еще закованной в железные кандалы. Не то чтобы я жаловалась. Уверена, еще один удар по черепу ― и мне пришел бы конец.
Я отворачиваюсь и уже собираюсь подойти к ставням, чтобы посмотреть, в каком уголке этого забытого Творцами мира я оказалась, как вдруг перед глазами мелькает видение, поражающее меня, как очередной удар по голове, и заставляющее почувствовать, что мир опрокидывается.
Резко падает.
Я хватаюсь за полированное зеркало, отодвигаю его в сторону, открывая нишу в камне за ним. Я просовываю туда руку и достаю книгу в кожаном переплете, которую прижимаю к груди.
Воспоминания распадаются, как крошащаяся земля, просачивающаяся сквозь щели между пальцами, и не желают собираться воедино, как бы я ни старалась собрать их вместе.
Сердце так сильно бьется в горле, что трудно дышать.
Что это было, черт возьми?
Сглотнув, я возвращаюсь взглядом к зеркалу, дрожащей рукой тянусь к раме и крепко сжимаю нее. Я сдвигаю ее вправо, и сердце выскакивает из горла, а затем ухает в живот, когда я вижу нишу. Пустую. Достаточно большую, чтобы вместить книгу, но не более того.
Моя кровь превращается в лёд…
Дверь за моей спиной хлопает, и я оборачиваюсь, выпуская зеркало из рук. Тяжелая вещь с грохотом возвращается на место, и я вижу женщину, прислонившуюся к двери и согнувшую одну ногу в кожаном ботинке. Она орудует маленьким клинком из драконьей чешуи, отрезая от круглого черного фрукта хрустящие кусочки молочного цвета, и ест их, наполняя воздух терпкой сладостью.
Кожа женщины загорелая, ее длинные волосы теплого каштанового цвета, с естественными бликами, оттеняющими ее тлеющие глаза. С одной стороны они заплетены и украшены коричневыми бусинами.
Веснушки усыпают ее нос и щеки, а шаловливое изящество ее стройной фигуры не дает отвести от нее взгляд. Она невероятно красива и излучает ауру уверенности, которая ощутима в этой маленькой и душной комнате.
― Кто ты?
― Засранка-сестра Каана, с которой лучше не связываться, ― говорит она, поднимая ресницы и окидывая меня взглядом, а затем возвращается к своему фрукту, с хрустом разрезая его сочную мякоть.
В животе у меня урчит, внутри все сжимается, глаза прищуриваются, когда я смотрю на лезвие. Я отчетливо осознаю, что у этой колючей женщины есть оружие.
А у меня его нет.
― Я тебе не нравлюсь, ― размышляю я, наклоняясь вправо и упираясь бедром в приставной столик. Она не отрывает взгляда от фрукта, пока я сжимаю подсвечник ― высокий, золотой и достаточно тяжелый, чтобы лишить кого-то сознания с минимальным усилием. Мера предосторожности. ― Ты меня даже не знаешь.
― Это спорное утверждение.
Я вскидываю бровь.
― В смысле?
Ее ресницы взлетают вверх, острый взгляд скользит по моему лицу и опускается к мальмеру, покоящемуся у меня на груди, натягивающему шелковистую ткань и подчеркивающему вырез.
― Знаешь, это кое-что значит. Ты не просто принимаешь его, а потом бросаешь в шкатулку для драгоценностей, чтобы носить с подходящим нарядом.
Звучит как шутка, потому что у меня нет нарядов.
Ее взгляд снова встречается с моим, она отрезает еще один кусочек фрукта и отправляет его в рот, пока я размышляю о том, как она смотрит на меня, ― в ее взгляде достаточно враждебности, чтобы я почувствовала себя совершенно нежеланным гостем. Возможно, если бы она увидела, как Каан отрезал Хоку голову, пока тот был еще жив, она не стала бы так беспокоиться о том, что я раню его драгоценное сердце.
― Где он?
Она глотает и отрезает еще.
― Наверное, его лечат. Он изрядно поранился, пытаясь спасти тебя от жизни на спине, с выпяченными сиськами и животом, набитым детенышем какого-то урода.
Моя вторая бровь приподнимается.
― Дай-ка угадаю, ― продолжает она, протыкает кончиком клинка светлую дольку и прислоняется бедром к двери, разглядывая меня с ног до головы и размахивая оружием, словно указкой. ― Он отвез тебя в причудливую хижину в горах, приготовил еду, а потом посмотрел на тебя так, будто любит больше жизни. И ты сбежала, упала в водопад и оказалась раздетой в толпе полуголых воинов?
Вся кровь отливает от моего лица.
― Откуда ты знаешь…
― Потому что я великолепна. А еще я преданная, но невыносимая, когда меня бесят. ― Она подносит лезвие ко рту и схватив кусочек фрукта зубами, прожевывает его. ― Я еще не решила, как вести себя с тобой.
К несчастью для нее, меня не беспокоит, нравлюсь ли я другим. Не говоря уже о том, что я так чертовски голодна, что могла бы съесть целую гору этих странных сочных фруктовых шариков, и, слушая, как она хрустит терпко пахнущей мякотью, я испытываю дикую зависть, которую изо всех сил пытаюсь укротить. Я никогда раньше не пробовала ничего подобного, но у меня уже полный рот слюны.
― Ты бы удивилась, узнав, как мало меня это беспокоит, ― бормочу я, мучаясь от очередного хрустящего кусочка, который едва не заставляет меня прыгнуть через всю комнату и вырубить эту женщину, только чтобы украсть то, что еще осталось. ― Если ты закончила ходить кругами, не стесняйся показать мне выход, чтобы я могла воспользоваться своей новообретенной свободой ― больше не быть прикованной, связанной или прибитой.
Я взмахиваю рукой, но она просто смотрит на меня, склонив голову набок, и жует свой фрукт.
― Каана воспитывали, постоянно внушая ему, что он недостаточно хорош. Он никогда не признается в этом, но, по его мнению, он не заслуживает такой чести, чтобы это было на твоей шее, ― говорит она, указывая клинком в направлении мальмера Каана.