Когда родилась Луна (ЛП)

― Хорошо, ― шепчет она тихо.
Так громко.
Мое сердце замирает от надежды, хотя я уверен, что неправильно ее расслышал.
― Хорошо?
― Только закрой глаза.
Три коротких слова никогда не казались такими тяжелыми.
Такими сокрушительными.
Они ложатся мне на грудь, как горы, и я долго, мучительно смотрю на небо, рассматривая луну почти прямо над головой, наблюдая, как саберсайты выпускают языки пламени, борясь в полумраке. Пока я мечтаю о реальности, в которой она могла бы быть со мной такой же уязвимой, как я с ней, ― ее слова из камеры всплывают в моих ушах призрачным эхом.
  
Нет, пока ты не отвернешься.
Я словно заново наблюдаю за тем, как Слатра рассыпается на части, чувствую в моей груди горе от этого разрушения, когда осколки разлетаются как раз в тот момент, когда она обретает такую прочную форму.
Но моя надежда ― это пламя, которое никогда не погаснет. Не тогда, когда дело касается ее. Она может утопить меня в Лоффе, а я все равно буду гореть, как солнце.
Откинувшись назад, я прислоняю голову ко льду и закрываю глаза.
― Они закрыты для тебя, Рейв…
Маленькие трепещущие существа роятся у меня в груди, пока я жду, к лучшему это или к худшему.
Сломанную или целую.
Желающий.
Любящий.
Я чувствую ее присутствие раньше, чем слышу ее голос, волоски на руках встают дыбом, когда ее губы касаются моего виска, такие легкие, как перышко, я почти уверен, что мне это показалось. Но затем она запускает руки в мою бороду, наклоняя мою голову набок.
Ее губы прижимаются к моей шее, извлекая хриплый звук из глубин моей груди ― поцелуй настолько реален, что я понимаю, что это не сон.
― Ты здесь, ― бормочу я, и меня пробирает дрожь. Как будто я только что изгнал призрака из своих костей и выпустил его на свободу, сняв с груди часть тяжести, которая давила на меня грузом снов, казавшихся такими реальными.
И никогда не являвшиеся таковыми.
― Еще, ― умоляю я, когда следующий поцелуй прижимается к месту чуть ниже уха.
Моей щеке.
Уголку моего рта.
― Куда теперь? ― спрашивает она неуверенно. Даже нервно.
Как будто она стоит на зыбкой почве.
― Мои веки.
Она целовала их, когда думала, что я сплю. Из всех вещей, по которым я скучал на протяжении многих фаз своей жизни, этого мне не хватало больше всего.
Я слышу, как она сглатывает, прежде чем тянется так близко, что ее выдох щекочет мои ресницы, ее губы прижимаются к моему левому веку, затем к правому ― словно теплый, мягкий подарок от самих Творцов.
Мой следующий вдох еще более шаткий, чем мои колени.
Еще одна вспышка пламени согревает мою кожу…
Она замирает, и я слышу, как ее сердце пропускает удар, а мое разрывается на части.
Она прячется…
Я крепко зажмуриваю глаза, и она расслабляется еще до того, как пламя гаснет.
― Ты удивительно умеешь держать слово, сир.
― Я унесу его с собой в могилу, Лунный свет.
Я чувствую, как ее щеки расплываются в улыбке, и слышу, как вдалеке кричат, хлопая крыльями, выпускающие пламя саберсайты.
― Считай до десяти, ― шепчет она мне в шею. ― А потом найди меня под луной.
Что?
Я протягиваю руку вперед, чтобы обхватить ее за талию и притянуть к себе, но нахожу только воздух.
Внутри все сжимается, глаза распахиваются.
Я оглядываюсь по сторонам, но она исчезла ― даже движение тумана не подсказывает, куда она ушла.
― Лунный свет!
Это имя отскакивает от стен, как брошенный камень, пока я верчу головой то вправо, то влево.
― Ты не считаешь, ― укоряет она издалека, и я вздыхаю, сжимая руки в кулаки. Разжимаю их. ― Ты делаешь это в уме?
― Два, ― выдавливаю я, качая головой. ― Четыре-шесть-восемь… ― Ты ужасно плохо считаешь.
― Десять. ― Я бросаюсь вперед, бегу сквозь клубы тумана. ― Спой мне песню, Рейв. Дай мне что-нибудь реальное, за чем можно погнаться.
Пожалуйста.
Ничего не слышно, пока я пробираюсь по тропинке за тропинкой, но потом до меня доносится ее голос. Мелодия проникает в мое сердце шелковистыми нотами, которые одновременно ранят и успокаивают.
Я останавливаюсь, закрываю глаза и впитываю, набирая полные легкие воздуха, словно ее голос ― это блюдо, которым только что насладилась моя душа.
Вот и она…
Я слышал, что другие говорят о голосе Рейн. О том, что он так мучительно красив, что хочется плакать. О том, как Клод заставляет усомниться в собственном здравомыслии.
Я думаю, что Рейв ― это сочетание того и другого, завязывающая узлы в моей груди, которыми я дорожу, несмотря на муки, которые они причиняют.
Одной музыкальной фразой она может подвести меня к краю обрыва.
Заставить прыгнуть.
Я бегу по лабиринту, словно следуя карте в собственном сознании — поворачиваю налево, затем направо, мчусь по неровной дорожке, прежде чем снова свернуть направо. Я подхожу к высокому ледяному столбу с отверстием, вырезанным с одной стороны, прохожу в углубление и поднимаюсь по винтовой лестнице, каждый поворот приближает меня к ее призрачной мелодии. Той самой песне, которую она когда-то пела мне, плача возле вольера Слатры.
Я выхожу на плоскую вершину столба, достаточно большого, чтобы выдержать гнездо мунплюма, прямо под сияющей луной. Так близко к Авроре, что, кажется, можно коснуться нитей света.
― Ляжешь со мной?
Я смотрю на Рейв ― она лежит на спине, ее взгляд прикован к луне над головой, распущенные волосы окружают ее черными волнами. Ее маска отброшена в сторону, а платье представляет собой россыпь лент, в основном оказавшихся на льду, и едва заметных на ее бледной коже, словно она только что упала с неба и приземлилась здесь.
Мое сердце разрывается от этого зрелища.
От одной этой мысли.
Прочистив горло, я снимаю свою корону и кладу ее на камень рядом с ее маской, а затем делаю, как она просила, опускаюсь рядом с ней и, вытянув руки вдоль тела, изучаю луну ― она выглядит иначе из-за искажающей пелены купола.
Обычно она черная и шипастая.
Сейчас она серебристая и гладкая.
― Мне нравится эта луна, ― шепчет она, после чего следует продолжительная пауза. ― Она такого же цвета и размера, как та, что была видна из моего окна в Горе.
Такая же, как у меня на спине.
Я сглатываю, тишина между нами становится все более печальной. ― Хочешь, я расскажу тебе, почему она тебе нравится?
― Нет.
Конечно, нет.
Заметив движение справа от себя, я хмурюсь, когда она перекатывается на меня. Прижавшись спиной к моей груди, она тянется вниз, хватает меня за руки и обвивает их вокруг своего тела ― теперь она в моих объятиях, которые создала для себя сама.
Я забываю, как дышать. Моргать.
Думать, черт возьми.
Я закрываю глаза, пытаясь говорить, несмотря на петлю, угрожающую задушить меня.
― Это больно, Рейв…
― Я не хочу этого, ― хрипит она, и ее руки крепче сжимают мои, словно это утешение, которое не может унять жжение. ― Я хотела…
― Я знаю, чего ты хотела. Но я не нахожу радости в том, чтобы притворяться, будто у нас есть то, чего нет.
― Я не могу ничего иного, кроме как притворяться… ― Потому что ты кого-то потеряла?
Она застывает в моих объятиях.
На этот раз я сам крепче прижимаю ее к себе, испытывая искушение держать ее так до тех пор, пока наши тела не сольются.
После долгой паузы она наконец шепчет, почти неслышно:
― Да.
Мое сердце разрывается на части, знание о ее разрушительном прошлом давит мне на грудь, как кусок свинца. Жестокий, отягощающий груз, который я не хочу наваливать на то горе, которое она уже несет, пока она снова не ускользнула от меня.
Но это необходимая жестокость.
Она должна быть в состоянии принять обоснованное решение о своем будущем, основанное на реальных фактах. А не на этой дымовой завесе, за которой она живет.