Бунт на «Баунти»
– Ты думаешь? Кто может сказать это заранее? Одного из нас – я говорю о себе и мистере Кристиане – будут помнить как тирана и негодяя. А другого назовут героем. И чтобы занять место, принадлежащее мне по праву, я буду нуждаться в тебе. В твоих ушах и твоей памяти.
– Сэр, а мое имя в том списке было? – не удержавшись, выпалил я.
– Что-что?
– В списке бунтовщиков, – пояснил я. – Было там мое имя?
Он тяжело вздохнул, не разжимая губ, посмотрел мне в глаза; волны плескались о борт баркаса.
– Было, – наконец сказал он.
– Тогда это поклеп! – поспешил сказать я. – Я никогда не присоединился бы к ним, сэр. Никогда. Я ничего не слышал о заговоре и ни в каких обсуждениях его не участвовал.
– Это не был список бунтовщиков, – ответил, покачав головой, капитан. – Это был список тех, кто, по мнению Кристиана, мог пойти за ним. Людей, которых он считал… недовольными их участью, несчастными. Ты был несчастен, Тернстайл? Давал я тебе причины для этого?
– Нет, – заявил я. – Несчастным я был дома. В Англии.
– Ах да, – задумчиво промолвил капитан. – Ты об этом.
– Об этом, сэр.
– К прежней жизни ты не вернешься, мальчик, – сказал он. – Это я тебе обещаю.
– Я верю.
Он улыбнулся, похлопал меня по плечу и сказал:
– Знаешь что? По моим расчетам, сегодня четырнадцатое мая. День рождения моего сына. Я скучаю по нему.
Я кивнул, но ничего не ответил. Я видел: воспоминание о сыне растрогало его, и, посидев с ним еще немного, вернулся на свое место, лег и попытался заснуть. И сон пришел ко мне, поначалу прерывистый, потом крепкий.
День 18: 15 мая
Ятрудился в смене гребцов (дело было через час-другой после восхода солнца), когда у мичмана Роберта Тинклера приключилась первая из его галлюцинаций. Напарником моим был хирург Ледуорд, мы выполняли нашу работу без разговоров, бездумно отталкивали и тянули к себе весла. Погода неожиданно притихла, нам больше не приходилось вычерпывать воду; некоторые моряки даже стянули с себя промокшие рубашки и штаны и расстелили их, надеясь, что за ближайшие несколько часов они просохнут.
– Чарлз, – сказал мистер Тинклер, подойдя к нам сзади и обращаясь к хирургу Ледуорду, которого звали не Чарлзом, а Томасом. – Говорят, что кобылица на верхнем выгоне опять жеребая. Почему ты не сказал мне, что водил ее к племеннику?
Ледуорд обернулся к нему, вгляделся, лицо хирурга выразило удивление, смешанное с совершенным отсутствием интереса. Я заметил у него на шее уходившую под рубашку полоску шелушащейся белой кожи и погадал, чем она объясняется.
– Я уже говорил отцу, нам нужно купить собственного племенного жеребца, – продолжал Тинклер, определенно не ведая, что голова у него не в порядке. – Мы тратим по нескольку шиллингов при всякой…
– Это что еще за сумасшедший дом? – поинтересовался Ледуорд. – Я, по-вашему, кто, Роберт, ваш брат? Или кто-то из знакомых?
Тинклер уставился на него, и я увидел в глазах бедняги угрозу, – похоже, он привык скорее препираться, чем мирно беседовать с тем, за кого принимал Ледуорда.
– Значит, ты мне больше не брат, так, что ли? – воскликнул он. – Я уже объяснял – все, что тебе наговорили про меня и Мэри Мартинфельд, гнусная ложь. Я к твоей избраннице даже пальцем не притронулся. Если мы позволим этому разделить нас…
– Вам нужно отдохнуть, Роберт, – попытался урезонить его Ледуорд. – Вон там есть свободное место, прилягте на время, закройте глаза. Когда проснетесь, все предстанет перед вами в более лучезарном свете.
Мистер Тинклер открыл рот, собираясь что-то сказать, но вроде бы утихомирился и покорно пошел к указанному месту. Я смотрел, как он вытягивается на дне баркаса, закрывает глаза, и уже через пару секунд тело его покачивалось вверх-вниз, – он спал.
– Что, он уже созрел для Бедлама? – спросил я у хирурга, поведя головой в сторону уснувшего.
– Возможно, – ответил тот. – Трудно сказать. Плавание сыграло с его головой дурную шутку. Как и голод. И отсутствие воды.
– Они со всеми нами дурные шутки играют, – заметил я. – Но я же не считаю себя герцогом Портлендским.
– На каждого они действуют по-своему, – сказал он. – Главное – не накалять обстановку. Возможно, мистер Тинклер помешался окончательно, возможно, это беда преходящая. Однако наша посудина слишком мала, чтобы нам стоило выводить его из себя. Поэтому я предложил бы, если он снова заведет такой разговор, просто пойти у него на поводу и изобразить того человека, за которого он тебя принимает.
– Милосердный Спаситель, – пробормотал я ошеломленно и попытался прикинуть, кто из нас может свихнуться следующим. – Выходит, вы такое уже видали?
– Нет, Турнепс, судьба еще не закидывала меня в Тихий океан на баркасе, который и восемь-то человек вмещает с трудом, не говоря уж о восемнадцати, не оставляла без еды и не обещала почти верную смерть. – Потом слабо улыбнулся, тряхнул головой и сказал: – Прости. Не стоило мне так говорить.
– Вопрос-то был самый простой, – сказал я. – Мне просто хотелось узнать, доводилось ли вам иметь дело с помешанными, умеете ли вы лечить их.
– Нет, – признался он. – И отец, и дед мой тоже были врачами, но все мы занимались расстройствами тела, а не души. Настоящих хирургов такие случаи почти не интересуют, потому что лекарств для поврежденных умов не существует. Самое верное, что может делать общество, это лишать подобных людей свободы.
– Мне о местах такого заключения всякие ужасы рассказывали, – сказал я, и меня даже передернуло. – Не хотел бы я угодить туда.
– Тогда береги здоровье и сторонись порока. Мальчики твоих лет нередко предаются пороку, а это, готов поклясться, может в годы более поздние лишить их рассудка.
Я промолчал. Мне уже довелось заметить, что мистер Ледуорд религиозен, и теперь я не мог понять, пытается ли он внушить мне, что слишком частые игры с моей свистулькой, коими я и вправду грешил, могут свести меня с ума. На судне у него была Библия, в которую он часто заглядывал, хотя, в отличие от многих ему подобных, не считал нужным лезть к нам с ее поучениями.
– Я отродясь никаким порокам не предавался, – заявил наконец я и, слегка фыркнув, отвернулся. – И считаю такое обвинение поклепом.
– Хорошо, Турнепс, – раздраженно ответил он. – Я тебе верю.
Больше я ни о чем спрашивать не стал, решил просто смотреть в море и помалкивать, но тишину вскоре нарушил мистер Тинклер, который сел и заговорил о нынешнем состоянии улиц Кардиффа, о том, как их грязнит лошадиный помет, и я, покачав головой, вздохнул, надеясь, что хирург ошибается, потому как, если мне суждено пережить это плавание, я хотел бы закончить его в здравом рассудке, а не отправиться сразу по возвращении домой в приют для умалишенных.
День 19: 16 мая
Если днем раньше Спасителю угодно было позволить нам погреть спины на солнышке, то теперь Он с превеликим наслаждением поступил с нами ровно наоборот, послав из ряда вон выходящие вихри, которые часов шесть или семь угрожали отправить нас вниз, в подводную могилу. Самые сильные, самые лучшие наши гребцы – Джон Холлетт, Питер Линклеттер, Вильям Пекоувер и Лоуренс Ле-Боуг – сидели на веслах и надрывались, чтобы удержать баркас на плаву, как один человек, отрастивший четыре пары рук. Другие вычерпывали воду, а те, кому дела не нашлось, в безмолвном страхе молились, чтобы нам дозволено было пережить это жуткое приключение.
Когда ураган наконец стих и бороться нам осталось лишь с ветром да дождем, капитан, понимая, до чего мы измучены, выдал всем по ломтику соленой свинины – лучшего, что осталось у нас от краткого времени, проведенного на острове Дружбы, да еще по кусочку хлеба. Должен признаться, что это угощение вкупе с дождевой водой создавало ощущение великого пиршества, и если бы мой желудок не вопил, что ему мало, мало, мало, я, пожалуй, разлегся бы на дне баркаса – сытым, довольным Тернстайлом – и предался размышлениям о том, какой я, в общем и целом, отличный малый.