Морально безнравственные (ЛП)

Она еще ни разу не прикасалась ко мне так нежно.
Я замираю, наблюдая за тем, как она впервые проявляет такую заботу. Она по-прежнему не замечает моей внешности, ее пальцы двигаются по моему телу, пока она пытается поправить мою одежду.
Как и положено матери.
— С кем ты теперь спала? — спрашивает она, проводя глазами по моим ногам, где трава все еще отпечаталась на коленях. — Я сказала тебе сбавить тон. Мы не хотим, чтобы люди сомневались в отцовстве Луки, когда мы, наконец, избавимся от Энцо, — говорит она, ее голос слегка укоряет, но в основном полон заботливой снисходительности.
— Сегодня вечером я думала о своей сестре, — перевела я тему на неудобную тему, желая увидеть ее реакцию. Черты ее лица сразу же меняются, и ее прежняя любящая улыбка теперь полна злобы.
— Не надо! — ее тон резок. — Помни, у тебя никогда не было сестры, — продолжает она, и ее извращенные слова причиняют мне еще большую боль.
— Может быть, ей не нужно было умирать, — продолжаю я допытываться, желая, чтобы ее уродство вырвалось наружу.
— Киара! — восклицает она, делая шаг назад, ее выражение лица возмущено. — Что на тебя нашло? Она никогда не была членом семьи! Она была просто кем-то, кого мы могли использовать и выбросить. Пусть это уложится в твоей голове. Она была средством для достижения цели. — Она смеется. — Она, конечно, дала нам все это, — размахивает она рукой.
— Прости, мама, я сегодня немного задумчива. Мы однояйцевые близнецы… Я подумала, что это я могла быть изгоем, а она — твоим любимым ребенком.
Ее руки хватают меня за плечи, и ее взгляд встречается с моим. Я вижу решимость и непоколебимую убежденность.
— Не надо, дорогая. Она никогда не смогла бы занять твое место. Я знала с того момента, как вы обе появились на свет, что мое сердце может любить только одного ребенка. Вы были такими чудесными… — она вздыхает. — Ты сразу же прижалась ко мне, обняла меня и предложила свою безусловную любовь. Твоя сестра, — ее ноздри раздуваются, глаза сужаются, — помимо того, что она почти заставила меня истечь кровью, она еще имела наглость плакать, когда я пыталась прикоснуться к ней. Она ненавидела меня с самого начала. Нонна предупреждала меня, что она приносит несчастье, и я начала понимать, насколько она плоха.
— Ты — все, о чем мог мечтать родитель, моя дорогая Киара, — она берет меня за руки, впервые в жизни обнимая меня по-родительски.
Я теряю дар речи, понимая, что то, чего я жаждала больше всего, было лишь иллюзией. Почему я жаждала ласки этой женщины? Я смотрю на нее сверху вниз, и мне почти стыдно, что я сделала бы все, чтобы получить ее одобрение — в том числе отдала бы себя в жертву Франце.
По крайней мере, теперь у меня будет чистая совесть.
— Спасибо, мама, — говорю я, давая ей минуту, чтобы впитать это взаимодействие, прежде чем лопнуть ее пузырь.
Она поворачивается к зеркалу, чтобы уложить волосы, и все это время говорит о какой-то модной чепухе. Двигаясь за ней, мои руки уже в перчатках, а в маленькой сумочке есть все необходимые инструменты, чтобы сделать это незабываемым.
Приложив руку к ее затылку, я просто оказываю достаточное давление, чтобы в одну секунду она сидела прямо и смотрела в зеркало, а в следующую ее лицо соприкоснулось с краем стойки.
Музыка звучит громко и разносится по всему дому. Но даже при этом звук удара кости о мрамор производит гулкий стук.
— Что… — заикается она.
— О, дорогая мама, но я забыла сказать тебе одну деталь. Я не Киара, — шепчу я ей в волосы и наблюдаю в зеркало за тем, как меняется выражение ее лица — самоуверенность переходит в страх.
— Ты не можешь… ты мертва, — повторяет она, ее глаза дикие.
— Я чувствую себя очень живой, — говорю я, пожимая плечами, и доказываю свою точку зрения, снова ударяя ее головой о мрамор.
— Как… как ты смогла… — ее голос уже сломлен и наполнен болью. Я знаю все слишком хорошо, потому что я тоже ударилась лицом о твердую поверхность. — Я твоя мать! — кричит она.
— Моя мать? — я фыркнула, сжав пальцы в ее волосах. — Титул матери дается не только по праву рождения, — усмехаюсь я, внутри меня бушует буря, — его нужно заслужить. Что ты сделала, чтобы я назвала тебя матерью? Продала меня? Убила меня?
  
Она хнычет, ее руки бешено двигаются по бокам, пытаясь ухватиться за меня.
Сменив тактику, я тащу ее к одной из кабинок, все еще держа ее за волосы. Ее лицо слегка кровоточит, но это только начало.
Заталкивая ее голову глубоко в унитаз, я наслаждаюсь звуками удушья, поднимая ее только для того, чтобы увидеть испуганное выражение на ее лице.
— Спасибо, что разъяснила то, что я всегда хотела знать, — добавляю я, пиная ее по ребрам, когда она начинает двигаться. — Но этого все равно недостаточно. Как ты думаешь, что чувствует ребенок, когда люди, которые должны были любить его больше всех, в итоге ненавидят его больше всех? Ты хоть раз подумала обо мне? Нет, я вижу по твоему лицу, что нет. Вы просто презирали меня настолько, что сразу же подписались под моей смертью. Ради чего? Ради денег? Славы? Чтобы Киара была в центре внимания?
Я погружаю ее в воду до тех пор, пока на поверхности не появляются пузырьки, и ее всплески говорят мне, что она уже задыхается.
Схватив ее за шиворот, я прижимаю ее к стене, изучая ее.
— Ты… ты чудовище, — кричит она на меня, в ее взгляде чистый ужас.
— Ну же, не будь лицемеркой! — я закатываю глаза. — Ты не можешь создать монстра, а потом жаловаться, когда его выпускают на свободу.
Достав из сумки маленький нож, я провожу им по ее лицу.
— Ты хоть знаешь, что твоя дорогая дочь сделала со мной? — спрашиваю я, и она с трудом сглатывает. — Она изуродовала меня. Ты можешь себе представить, каково это, когда плоть с твоего лица свисает вокруг, а боль настолько ошеломляющая, что ты едва можешь двигаться?
Мои слова приводят ее в чувство, и она снова начинает бороться. Одной рукой я обхватываю ее горло, другой крепко держу нож и аккуратно прорезаю контур по всему лицу. Она вскрикивает от боли, ее ноги подгибаются подо мной.
Оказывая большее давление, я продолжаю резать по коже, срывая лоскуты плоти и отделяя их от мышц. Выражение ее лица застыло на вечном крике, рот зажат в форме буквы «о».
Должно быть, она потеряла сознание от боли.
Почувствовав рукой слабый пульс, я возвращаюсь к разрезанию плоти, пока вся кожа не отделяется от лица.
Изуродованная вот так, она выглядит почти человеком. Я даже не испытываю отвращения, когда вижу красноту ее мышц и плоти, кровь, медленно стекающую по ее лицу.
Уродство внутри — теперь уродство снаружи.
Взяв хрупкую плоть, я вкладываю ее в ее правую руку. Затем я обхватываю лезвие другой рукой, медленно поднося его к ее горлу. Сжав ее пальцы на ноже, я вонзаю острие в ее кожу. Струйки крови начинают медленно вытекать из раны.
Я делаю шаг назад, желая избежать струек крови, когда давление на рану ослабнет.
— Еще один убит, — бормочу я про себя, наслаждаясь своей местью.
Глава 25
Энцо
Сложив руки на груди, я смотрю, как Кристину несут на носилках и выносят из туалета.
Сколько еще людей должно умереть под моей крышей?
Я видел ее до того, как уборщики добрались до места происшествия, и, несмотря на всю жуть этой сцены, я не мог вызвать жалости к ней.
Аллегра, Аллегра, что мне с тобой делать?
У меня уже давно росли подозрения, и как только я застал ее с Лукой, с таким беззаботным выражением лица — совсем не похожим на Киару — я понял, что что-то не так. Я пытался надавить на нее, чтобы узнать, как далеко она зайдет в своей уловке, но она держала голову высоко и почти не колебалась в своем поведении.
Мои подозрения подтвердились позже в больнице, когда я увидел, как ее сердце отреагировало на мои заявления. Хотя все, что я сказал, было правдой, я также тщательно подбирал слова, чтобы вызвать у нее ответную реакцию.