Тюрьма

— Я и это запомню, гражданин майор.
— Тогда у меня все. Удачи тебе… гимназист.
9
Сломался сон. Главная моя защита и крепость не выдержала. Рухнула. Пала. Расхвастался. Вот уже не­делю засыпаю под утро. Сны липкие, неотвязные, перед глазами кружится, в голове стучит… Не умолкают. Го­ворят, говорят… Разве на самом деле они т а к говорят? Так… д у м а ю т ?
Целый день потом я квелый, сонный и не понять — сплю или… Как происходит с человеком такой… п е р е ­л о м? Да не перелом сна, тут медицина. Что человека ломает, что способно… переломить, дать ему силу, воз­можность опомниться, осознать себя?.. Раскаяние? Ко­нечно! Понимание своей вины, своей беды, непременной погибели, если не сможет, не решится — если не п о г у б и т с е б я !
Кружится и кружится перед глазами, стучат слова…
Растерялся человек, испугался, доплыл, на все спосо­бен, все может себе позволить, он и всегда был готов, всю жизнь так жил, но… вдруг. Как происходит это — в д р у г ? Есть предел, думаю, у каждого свой, но если человек еще жив, если способен вспомнить о том, почему и за что это с ним, понять — сам виноват, заслужил, а потому единственный выход — остановиться, сейчас, в эту самую минуту, еще одна — и будет поздно, уже не остановишься, ничто и никто не остановит… И тогда он говорит себе: все, дальше я не пойду, по вашей дорож­ке — не пойду, потому знаю — к у д а . И тогда поднима­ется, все превозможет, ото всего откажется — готов по­губить душу, идет хоть на смерть, что-то говорит в нем, он не знает что, но понимает: вот его спасение — в погибели…
Я никак не вынырну из своего сна, из этого… гряз­ного, липкого кошмара. Когда пишешь — легче, напи­сал — и с плеч долой, ушло, оставило,, а теперь, когда нет у меня — и не будет! — даже т е т р а д и , нельзя, не положена такая роскошь, затухнуть, уйти на дно, не на рыцарском турнире, когда только и остается бормотать, путая сон с явью, забывая где я, где «он», где… Как же о н все-таки… поднимется, решится, где с ним должно произойти, может произойти, п р о и з о ш л о …
Арий трясет меня за плечо, давно уже, а я не пой­му— снится мне или на самом деле…
— Вставай, вставай, Вадим,— на вызов тебя!
На сей раз другой кабинет, просторней. И окно от­крыто, и ресничек нет, и солнце валит прямо в глаза — жмурюсь! И воздух, зелень — лето! И она… Другая?
Лицо не постное — свежее, губы не поджаты, мягкие, распустила, платье… Надо ж,— сменила! Летнее, откры­тое… Да она… привлекательная, моя барышня! Загоре­ла, отпуск у нее, думаю, не до меня, потому и забыла, не вызывала… Река, озеро или он и в Сочи, где у них отпуск?.. С мужем ездит или такие без мужа? Муж го­рит на работе, а она горит… Где ж она горит, моя ба­рышня, какое у нее г о р е н и е ?.. Платье легкое, сво­бодное, и она в нем… «Они теперь голые ходят, под платьем у них…» Кто это сказал, не помню, кого-то не­давно возили у нас в суд…
— Как вы себя чувствуете, Вадим Петрович?
Смотрит на меня с удивлением, очень уж я на нее загляделся, правильно поняла, женщины понимают, ког­да на них т а к смотрят… А глаза те же, откуда ей взять другие, это платье можно сменить для… соблаз­на — рыбьи, болотные, пустые… И я опоминаюсь от шо­ка: после шести месяцев уголовной тюрьмы увидеть ря­дом женщину в открытом летнем платье!
— Вашими молитвами, Людмила Павловна. Что-то вы обо мне позабыли, я, было, подумал, тут мне и оста­ваться до Судного Дня. Но… пришли — сдвинулось, пе­ремена в моей судьбе?
— Судьба ваша, Вадим Петрович, в ваших руках, вам хорошо известно. Я сразу сказала. Неужели не помните?
— Такое не забыть. Но я и без вас знал. Так что у нас полное взаимопонимание с первой встречи.
— У вас ничего не изменилось? — спрашивает.
Нет, не на юге, думаю, другой загар, не сочинская пошлость, наш, среднерусский — река, поле, васильки-ромашки, малина-земляника…
— Как вам сказать, набрался мудрости, не без того.
  
— В таком случае, начнем разговаривать, как разум­ные люди. Намолчались?
— Как бы я намолчался? Разве вы меня, Людмила Павловна, хоть на часок оставляли наедине с собой, без общества? Не позаботились, чтоб я не скучал? Очень вами благодарен.
— Шутки в сторону, Вадим Петрович, вы прекрасно знаете, не новичок в тюрьме, я к этому отношения не имею. Если вам есть что сообщить, ваша ситуация мо­жет коренным образом измениться.
— Что-то произошло?
— Я же вам сказала: ваша судьба в ваших руках.
— Это как понять?
— Вы сами сказали, поняли меня с первой встречи.
— Понял. Особенно, когда оказался здесь.
— Но… отсюда можно уйти.
— И это в ваших возможностях?
— В наших с вами. Общих.
— То есть, если у нас с вами будут… хорошие отно­шения, вы мне, как говорится, по блату — откроете дверь?
— Зачем же «по блату?» Исходя из взаимного пони­мания и… договоренности.
— Как же мне добиться вашего… расположения, Людмила Павловна — ухаживать, что ль, за вами? Пря­мо тут, в кабинете? Или предложить руку и сердце?
— Об этом мы в другом месте. Сначала…
— Другими словами, у меня есть шанс рассчитывать на вашу благосклонность?
— У вас есть шанс выйти из тюрьмы. Я бы не вела с вами такой разговор, вы переходите границы дозво­ленного. Учтите, сегодня этот шанс более реален, чем вчера.
— Что-то, действительно, изменилось? Сегодня? В атмосфере? В погоде или — в климате?
Она смотрит на часы. Ого — внимание!
— Вадим Петрович, вы, я вижу, на самом деле, на­молчались, не будем терять времени. Если вы признаете себя виновным и ответите на ряд вопросов — очень прос­тых, вас они никак не скомпрометируют, вы — я даю вам слово, в самое ближайшее время отсюда уйдете. К сестре, к племяннику. Куда хотите. Можете… выехать за рубеж.
— И всего лишь… «ряд вопросов»?
— Если напишете, что больше не будете нарушать закон…
— Я и не нарушал закон,— мне становится нестер­пимо стыдно за мою говорливость, кокетство, возбужде­ние, за то, что заметил ее платье, загар…
— Хорошо, не нарушали. Так считаете. Но если бы вы его, на самом деле, не нарушили, мы бы с вами раз­говаривали не здесь, а…
— В Сочи, скажем,— говорю я с горечью: поделом, заслужил, все она про меня поняла.
— В Сочи?.. — в глазах что-то блеснуло — живая! — Зачем в Сочи, и в Москве можно встретиться, чтоб… до­говориться. Я говорю с вами не по собственной инициа­тиве, я бы с вами и в другом месте не… Речь не о прош­лом, о будущем. Понимаете? Если вы напишите такое заявление…
— Кому?
— В Президиум Верховного Совета, в прокуратуру. В ЦК… Повторяю — о будущем, не о прошлом! Можете не ставить вопрос — виновны или нет. Но в будущем… Давайте серьезно, Вадим Петрович. Оказавшись на свободе, вы же не намерены нарушать закон?
— Я его никогда не нарушал.
— Отлично. Пишите заявление.
— А… в КГБ — можно?
Мгновение она смотрит на меня.
— Причем тут КГБ? Ваше дело ведет прокуратура.
— И вы говорите от имени прокуратуры?..
Страшные глаза… Нет, своей охотой в болото не по­лезешь, никто не полезет. А затянуть может, не выбе­решься.
— Так как? Будете писать?
— Как странно, Людмила Павловна, я убежден, что закона не нарушал, а потому, находясь в тюрьме, не хочу участвовать в следствии, ибо, на самом деле, закон нарушили вы. Вы утверждаете, что я закон нарушил и продолжаете держать меня в уголовной тюрьме… Поче­му, кстати, в уголовной?
— Ваша статья — уголовная.
— Конечно, у вас все… Но вы убеждены, что я пре­ступник, полгода держите, хотя я с самого начала зая­вил, что вы заблуждаетесь? Я вину не признаю, а вы меня держите. Но как только я свою вину признаю: да, я нарушил закон, пусть косвенно — не буду нарушать, значит, когда-то нарушил? Скажу: я преступник — и вы меня отпустите? Как это понять, Людмила Павловна — в чем тут логика?