Тюрьма

— Ты, Серый, вместе с Борей Бедаревым на спецу? — спрашивает Стас.
Во как, думаю, в лоб, без подходов.
.— Был у нас такой, — говорю.
— Я его знаю, полгода назад на общаке, на третьем этаже. Потом он косанул в больничку и на спец… Кенты с ним?
— А чего ты спрашиваешь?
— Я на тебя гляжу, худо тебе придется. Надо обратно на спец. Да не на спец, на волю…
— А что ты за меня переживаешь?
— Мужик ты хороший, не для тюрымы.
— А кто для тюрьмы?
— Я про тебя говорю, чего дергаешься? Ты знаешь, что у Бори баба на больничке?
— Откуда мне знать, я там не был.
— Не простая баба, она тут всем крутит, все может.
— А мне-то что?
— Боря хочет тебя вытащить — понял?
— А ты откуда знаешь?
— Ты, Серый, мужик хороший, а сопляк против меня. Об том не спрашивают — как, откуда… У Бори денег — море.
— Каких денег?
— Бумажных. Ты видал его тетрадку?
— Какую тетрадку?
— Толстую, где у него письма? От старшей сестры?
— Не знаю,— говорю, — тут у всех тетрадки.
— У него в переплете заныканы, по полстольника.
Больничку они купили, тебя через день-другой вызовет врач. У тебя астма, так?.. Лето придет, ты тут крякнешь.
— Я не пойму, Стас, чего у тебя о том болит голова?
— Я дело говорю. Давай ксиву для Бори, ждет от тебя. Все будет в ажуре.
Не могу понять — примитив всегда обивает с толку.
— Напиши, чего сам хочешь,— говорит Стас,— на спец или сразу на волю?
— Ты меня, Стас, за мальчика держишь?
— Я тебе говорю, а ты решай. Не стал бы, когда б не знал. На спец они тебя, считай, вытащили, но этими деньгами они кого хочешь купят, хоть кума. За тобой слово.
— Подкоп сделают? — спрашиваю.
— В дверь уйдешь. С вещами. Пообещай: больше, мол, писать книги не буду. Что хотел, все написал. Чего тебе стоит?
— И за это еще деньги платить — Борины?
— А ты на волю не хочешь?
— Я, Стас, спать хочу, ты не заметил, я после подогрева в матрасовку — и на воле.
— Может, ты на амнистию рассчитываешь? — говорит Стас. Зря, Серый, не про таких, как ты…
Вязкая бессмыслица… Она страшней всего, потому что глупа, нет в ней ни логики, ни резона — зачем он за вел со мной этот разговор? Неужто рассчитывал, что клюну на такого червячка? Передам ксиву и они меня, а заодно и Борю… Зачем? Но и в такой бессмыслице, чернухе — должен быть хоть какой-то смысл, своя ло гика: кто-то задумал обо мне, где-то назвали мое имя, перекладывают мою карточку с одного стола на другой… А что происходит с Борей?.. Я уже стал забывать о нем: исчез, канул, как остальные… Нет, тут будет иначе, чувствую, сюжет не закончился, отыграется, не зря заверчен, должно аукнуться — самое глубокое и сложное переживание в тюрьме, самые странные, особые отношения…
Деньги — это бред, глупость, дешевка. Быть не может у него денег, откуда? Да и кого можно купить в тюрьме — пачку чая у вертухая, сигареты, бутылку водки? Больше не купишь — зачем такая дешевка? Ошеломить, запутать, запугать?.. Что же правда в таком диком разговоре?..
Амнистия, думаю я, вот она правда. А ведь бросил вскользь, в самом конце, между прочим… Они уже знают, администрация знает, кум знает, им должны сообщать заранее, чтоб успели подготовиться… Неужто — меня? И я вспоминаю, что слышал за эти месяцы: Пахом, комиссар, кто-то еще и еще… А вдруг, верно — меня?.. Если по логике, по здравому смыслу, пускай для понта, чтоб купить, запутать, сбить общественное мнение —у нас и на западе? Восстановление справедливости, изживание произвола, нарушений законности… Мы говорили, все молчали, а сейчас начинают — в газетах, по радио, пусть робко, вполголоса, но начали! Что ж, самое оно — нас… По справедливости, думаю я, пусть имитируя справедливость, по политическому расчету — разве нет тут логики? А вдруг хочет… добра?.. Нет, скорей, как в «Борисе Годунове»: «Я ныне должен был восстановить опалы, казни — можешь их отменить, тебя благословят, как твоего благословили дядю…»
Амнистия должна быть вот-вот, думаю я, не сегодня-завтра… Об этом и разговор, для того и начал, в том и цель. Завтра амнистия, а сегодня я отдам ему для Бори ксиву — и меня потащут дальше, будут смеяться в лицо: что ж ты, Полухин, себе добра не захотел, по торопился, пошел бы на волю, а теперь болело, тюрьму захотел купить, вот тебе новое дело, не отмоешься — взятка, сто семьдесят третья, пусть попробуют тебя за щищать, один раз купили с дружком больничку, первая часть, второй раз на волю, вторая часть — с восьми лет до расстрела! Напиши, не будь дураком, лохом, не отказывайся, кому нужна твоя принципиальность, она только глупость, никто не узнает, не буду, мол, больше— и уйдешь на волю…
  
Не выпустят, думаю я, ни за что не выпустят, амнистии не может не быть, а меня замотают, затаили, следовательша озлилась, с Аликом сорвалась — озлели. Или Боря — сам запутался, меня путает, а на него у кума зуб…
Вязкая черная жижа заливает глаза, разум, я барахтаюсь в своих выкладках, соображениях, забыл с чего начал, в моих рассуждениях тоже нет ни логики, ни здравого смысла, я снова и снова прокручиваю разговор со Стасом, в нем совсем ничего нет, кроме наглой глупости, но тем он и страшен — бессмыслицей, тем и безнадежен, что не понять зачем, а значит… Что же они задумали?..
— Слышь, Вадим —слышишь?!
Поднимаюсь на шконке, сразу не выпутаться из матрасовки… Рядом Виталий Иванович, высунулся в проход, глядит на дверь, а там толпа колышется под репродуктором…
— Да тихо вы, суки! Не слыхать!
— Что там, Виталий Иваныч?
Не отвечает… Толпа начинает расходиться.
— Отговорили!.. Завтра утром…
— Да ничего там не было!
— Как не было — статьи перечисляли…
— Лапша, мозги крутят…
— Доживем до завтра, услышим!
— Завтра пиво пить!
— С воблой…
Виталий Иванович оборачивается, глаза блестят:
— Амнистия, Вадим, сегодня в суде говорили, но никто толком не знал. Сегодня-завтра. Выходит, объявили…
— А что говорят, Виталий Иваныч?
— Никто ничего не знает, говорят, самая большая за все время — юбилей Победы! Как тридцать лет назад — помнишь, когда Сталин крякнул…
Никто в камере не спал этой ночью, когда утром я вылез из матрасовки, все так и сидели, в тех самых позах. А я почему спал?.. Надоело, слишком много, перенапрягся — да пошли они все! Но первая мысль, когда открыл глаза — сегодня! Спал, ни о чем не думал, но крутился в голове рассказ Василия Трофимыча: вызвали с вещами — а ведь тоже не верил, не надеялся! И в отстойник, в бокс, курил сигарету за сигаретой, вывели, выдали справку для бесплатного проезда в транспорте… Открыли дверь и… Я выхожу —выхожу! Ночь, темно, иду переулками, не был тут никогда, не знаю в какую сторону, лучше не спрашивать, мало ли что — вернут! Иду прямо, воон: свет блеснул — улица… Может, взять машину, дома расплачусь?.. Сначала в Церковь, таксер подождет, войти, поставить свечечку, упасть перед Распятием, встречу кого, расплачусь с таксером или до дома… Какой таксер, церковь, ночью выпустят, все закрыто, проплутаю переулками до утра, до метро, достану справку, а контролерша посмотрит на меня: «Не надо справки, проходи, вижу откуда!..» И вот я в метро…
И в камере о том же, видать, всю ночь о том же:
— Что ж они, сразу всех?
— Всех нельзя. Если сразу изо всех тюрем — что ты, сколько тыщ, разве выпустят, побоятся! В первый день мы такое натворим…
— У них прав нет держать после амнистии!
— По статьям, по категориям…
— Пять лет назад, к шестидесятилетию была, перегнали в отстойники, держали две недели, а жрать не давали. Тюрьма сняла с довольствия — кто будет кормить?
— Мы бы двери вышибли!
— Ладно брехать… В ту амнистию никто не ушел.
— В ту не ушел, а сейчас — всех. Ему нужно, этому… Власть взял, надо показать себя! А как лучше показать — для народа?