Демон-император

Остаться тут навсегда. С этой девушкой, которая его так волнует. Естественно, не пускать ее ни к каким мамашам. И не заморачиваться с химиками, пусть себе колдуют. Не искать путей в далекую Россию, где его, вероятно, прикончат еще скорее, чем здесь. Закрепиться среди буддистов, помогать этим милым людям. Освоить язык. Чем черт не шутит, нарожать детей…
– Артур, я приготовила тебе фуро.
– Фуро?
– Пойдем, я покажу, – с распущенными волосами Камико показалась ему еще красивее.
Таинственное «фуро» оказалось всего-навсего неглубокой, но зато широкой квадратной ванной. По поверхности горячей воды плавали лепестки цветов, вокруг горели свечи, в углах комнаты дымились курильницы. Кузнец чуть не застонал, предвкушая наслаждение от горячей воды. Последние часы обычная баня стала казаться ему далеким недостижимым раем. Однако девушка не позволила мужчине сразу плюхнуться в ароматную воду источника. Преодолев слабое сопротивление Артура, гейша сама раздела его в соседней зале. Камико принялась отскребать его от грязи в пустой глиняной бочке, изредка поливая из ковшика.
– Прежде реканы часто строили там, где из земли бьет целебная горячая вода, – Камико больно натирала его спину местным вонючим мылом. – В комнатах для дорогих гостей должны висеть какэмоно – мудрые изречения. На нашем постоялом дворе тоже…
– Ой, не напоминай мне о своей благородной профессии! – Артур нежился под ее пальцами, а сам прислушивался к шагам наверху. Если в доме и жили другие гости, то вели себя тише травы. – Скажи лучше, как нам воду в корыте заменить?
– Воду не надо менять, – слегка удивилась девушка. – Я буду мыться после тебя.
– Это как? Я же грязный, как черт!
– Так принято много сотен лет, – она стала беспощадно растирать колючим мылом его макушку. – Если тебе интересно, я расскажу. Возле каждого дома стояла бочка с водой. Путник мог рассчитывать на гостеприимство, но он должен был снять обувь и помыться. А воды не всегда хватало, особенно бедным людям. Поэтому в бедных домах ванной пользовались по очереди.
– Тогда отдай мне мочалку, я сам!..
– Нет, это входит в мой гири…
– Тогда я тебе тоже спину потру, будешь знать, как спорить!
Они стали сражаться, и очень скоро опыт победил молодость. Они мылись вместе, смешно прижавшись друг к другу, облепленные пеной, выдували пузыри, смеялись и никак не могли поцеловаться. Артур не очень хорошо помнил, как донес девушку до фуро. Там Камико снова взяла инициативу в свои руки, и не только в руки, и показала ему в действии все свои шесть или восемь вариантов массажа. На четвертом варианте Артур сбился со счета. Он плавал в небесах, купался в море блаженства. Он очнулся, когда его выкатили из воды на татами и подле очутилась подушечка с иглами. На мгновение он забеспокоился, но потом предоставил ее рукам полную свободу. Иголки безболезненно буравили кожу, усталость постепенно вытекала из натруженных мышц, все меньше саднили старые и свежие раны. Он потерял счет времени, запутался, утро сейчас или вечер, и проснулся от ее пения.
Камико пела нежную песню, сидя у открытого окна. Окном назвать это было сложно, скорее плетеная ширма, отодвинутая в сторону. За окном благоухал ночной сад, искрились звезды, над покатыми холмами воздух дрожал от испарений.
Вечное пожарище, вспомнил Артур. С жадностью разглядывая обнаженную девушку, он ощупал себя. Иголки пропали, тело звенело от избытка сил.
Вечное пожарище, ну конечно же, я помню… В эту минуту к нему вернулось еще несколько разрозненных осколков памяти. Он не мог быть таким молодым, ему наверняка стукнул полтинник. Его мозг принадлежал мудрому, много пережившему человеку, а тело – тридцатилетнему борцу. Далеко в Петербурге он оставил жену и детей. Ее звали…
Он напрягся, едва не завыл от горечи, но женский образ растаял, так и не успев сформироваться. Зато вспомнился гремящий эшелон, ползущий сквозь топи Вечного пожарища. Кажется, за первым поездом вплотную шел следующий, в нем ехали тысячи вооруженных людей. Они все подчинялись ему, они везли с собой скотину, машины, зерно и прочее имущество. Они должны были собраться… кажется в Омске… или еще где-то. Собраться в могучий кулак, чтобы закрепить за российским государством границу по Амуру. Что-то случилось там, что-то плохое. Он был главным, он провел людей сквозь Вечные пожарища, сквозь стоянки дикарей и шептунов… что такое шептуны?.. а потом на них напали. Все, темнота.
 
Артур бессильно уронил голову на солому. Девушка затеяла грустную лиричную песню. Гейша дзису терпеливо ждала, когда ее временный господин проснется.
– Жестковато тут у них, – пожаловался Артур. – Солома колется. Иди ко мне.
Она мигом откликнулась, прервала мотив, скользнула к нему гибкой ящеркой. Артур взял в ладони ее бедра и тут же забыл о Сибири, о караванах и прочих бедах. Тени от колышущихся кустов переплетались с дымом курильниц, в ванне булькала вода, за домом вздыхали сонные козы, на стропилах повторяли стрекочущий аккорд сверчки. Ее жесткие волосы коконом окутали обоих, ее губы рисовали влажные тропы на его ключицах. Камико что-то шептала, все громче, неровной гаммой поднимаясь выше и выше вместе с его неторопливыми толчками. Артур дурел от ее терпкого аромата, от ее колючих сосков, от ее прохладной наготы снаружи и бушующего жара внутри… от неистовой силы ее юности…. ты моя девочка, сладкая моя, откуда ты такая взялась?
Без одежды она казалась такой хрупкой, он усаживал ее сверху, сжимал ей колени, она выдыхала со свистом, как маленький хищник, приподнимая верхнюю губу, раздувая тонкие ноздри, покрываясь бисеринками пота… падала на него, медлительно выворачивалась, освоившись, нанизав себя до упора, и ползла по кругу, чтобы завершив разворот, облизать ему пальцы на ногах… я тебя никому не отдам, слышишь, никаким козлам тебя не отдам, ты только…
Он закрывал глаза, чтобы не видеть ее сзади, раскрытую, чтобы не взорваться раньше времени, стискивал зубы, садился, ловил между пальцев ее груди, опрокидывал ее навзничь, на себя… она податливо, послушно выгибалась, ухитряясь не потерять единство, запрокидывая лицо, подставляла послушный рот, упираясь пятками, сплетая с ним руки… ты только моя, ты только со мной, разве не видишь, как нам с тобой вдвоем…
Каждым движением она услужливо спрашивала, что он желает получить, бесконечно готовая отдавать… складывалась для него, повинуясь, ловя оттенки, угадывая заранее, с каждой минутой превращаясь из тихой ученицы в проказницу-подростка, а из дерзкой проказницы – в откровенную бесстыжую шлюху… ты самый лучший, ты такой сильный, такой большой, да, куда хочешь, куда хочешь, мой господин…
Ты хоть капельку меня любишь?.. да, да, да, только тебя… ты притворяешься, все ты врешь… забирая ее лицо в ладони, покрывая поцелуями ее тонкие раскосые глаза, ловя в зрачках ее боль и наслаждение, когда до упора, до мягкого сопротивления внутри, до царапин от ногтей… и перевернув, жестко уронив на коленки, доходя до точки кипения, с рычанием вколачиваясь в нее, в распростертое, ловя тонкие ладошки… я не вру, не вру тебе, я так ждала тебя… Артур, не ходи со мной, не ходи, там что-то плохое, я боюсь, я тебя… молчи, не говори, спи, спи, мой господин…
Рано утром деликатным кашлем их разбудил президент Обути.
Едва заметная тропа, петляя между пологими мертвыми холмами, привела их в деревню. Большой Токио исчез. Сказочные, хрупкие домики прилепились к склону черной горы. Неспешно перезванивались колокольчики. Легкая музыка струилась из дверей деревенского храма. Тихонько поворачивались молитвенные барабаны, струились по ветру цветные полоски бумаги.
– Где мы?
– Здесь селятся беглые мастера. Одни бегут от притеснений сегунов, другие – от якудзы Маро и Мико. Мы никому не отказываем. Пойдемте, нас ждет почтенный кадзи.
– Кадзи? Камико, переведи.
Девушка приложила палец к губам.
– Здесь нельзя шуметь. Секта Соко Гаккай преподносит тебе этот подарок.
Кузницу Артур угадал по звону металла и слою окалины. Двое мальчишек на заднем дворе без устали раздували меха. Поклонившись старой женщине, гости согнулись в три погибели и пролезли под низкой притолокой. Внутри в чистой комнатке им подали чай. Одну из стен комнаты занимал сложный алтарь. Явился степенный хозяин, сел напротив Артура, стал рассматривать гостя из-под полуприкрытых век. Тяжелые, темные от металла руки уложил на коленях.