"Фантастика 2923-134". Компиляция. Книги 1-23 (СИ)

Елизавета Павловна одёрнула халат.
— Не переживай, Миша, — сказала она. — Если что… я рядом. Всё будет хорошо. Ты меня понял?
Женщина улыбнулась — её глаза остались серьёзными.
Я кивнул.
— Хорошо, тётя Лиза. Я понял. Сделаю всё, как вы велели.
Каховская вновь притронулась к моей голове.
— Молодец, Миша, — сказала она. — А теперь иди за мной.
Елизавета Павловна взяла меня за руку (в точности, как в тот день, когда сюда же приходила ныне уже покойная Фаина Руслановна) и будто на поводке повела к своим гостям.
* * *
Похожая на слесарные тиски ладонь подполковника сжала мою руку, но уже через секунду отпустила её неповреждённой.
Супруга военного пожала мне руку неуверенно, будто совершала нечто незаконное, но не решилась от этого действа отказаться.
Я не свалился без чувств (от запаха кофе тоскливо заурчал живот).
Елизавета Павловна похлопала меня по плечу. Мне почудилось, что она разочарована исходом моих рукопожатий. Но Каховская не стёрла со своего лица «милую» улыбку.
— Иди к Зое, Мишенька, — сказала она. — Там я всё для тебя приготовила. Отдашь это маме. И передай ей, что я в восторге от твоей рубашки!
Не думал, что её улыбка могла стать ещё «шире» — стала.
— Всё, — сказала Елизавета Павловна. — Ступай, Миша.
* * *
«Зайку бросила хозяйка», — вспомнил я слова из детского стихотворения (когда меня вежливо, но безапелляционно вытолкали из кухни), почувствовал себя тем самым брошенным «зайкой». Потоптался в прихожей — разглядывал полосатые обои, соображал, куда податься. Совесть велела возвращаться домой, где рыжий Вовчик дожидался новых историй о приключениях Алисы Селезнёвой. Но я возразил ей: напоминал, что хочу пообщаться с Юрием Фёдоровичем (узнать у майора милиции, к чему привели мои рассказы о ростовском маньяке).
Я заглянул в гостиную — Каховского там не обнаружил. Не нашёл Юрия Фёдоровича и на балконе. Ломиться в спальню хозяев не стал: испугался, что застану там старшего оперуполномоченного в костюме кролика, да ещё и пристёгнутым наручниками к кровати (кто знает, как они с женой развлекались). Потому я не решился травмировать свою детскую психику — постучал в Зоину дверь. Не горел желанием общаться с одноклассницей. Но книга «Сто лет тому вперёд» (по-прежнему держал её в руке) намекала, что всё же неплохо было бы вернуть её хозяйке.
На мой стук никто не откликнулся. Меня это не смутило. Потому что Елизавета Павловна чётко сказала: деньги за подвески лежали на столе в Зоиной комнате. Тридцать рублей сейчас для меня были не лишними. Всё, что получал за тенниски, я до копейки отдавал Надежде Сергеевне (не чувствовал морального права присваивать те средства). Но собственные карманные деньги не помешали бы любому десятилетнему мальчишке. А уж такому «престарелому в душе», как я — так и подавно. «Сказано: иди к Зое, — подумал я. — Значит: иди к Зое». Вломился к девчонке в комнату.
По моим глазам ударили солнечные лучи (яркий свет проникал через не зашторенное окно) — я вскинул руку с книгой, зажмурился. И тут же чихнул (копируя Вовчика, потёр нос). К освещению привык быстро. Сообразил, что моя психика не пострадает: никого в наряде кролика в комнате не увидел. Обнаружил там только Зою Каховскую — в школьной форме. Девчонка сидела на самом краю кровати (в коричневом платье — белый фартук мятой тряпкой лежал на письменном столе), смотрела на обои (не мигая). Не обращала на меня внимания. По её щекам катились крупные слёзы.
— Привет, Каховская, — сказал я.
Девчонка проигнорировала моё приветствие. И даже на меня не взглянула. Зоя невидящим взглядом подпирала стену — влага скапливалась на её губах и подбородке, падала на подол платья. Я демонстративно пожал плечами (плохо представлял, как успокаивать маленьких девочек), поставил томик Булычёва на полку (рядом с «Сыном полка») — выровнял ряд книг. Заметил в изголовье кровати «Алые паруса» (отметил, что девчонка использовала фантик от конфеты вместо закладки). Унюхал запах валерьяны — снова убедился, что ничего «кошачьего» во мне нет: такой аромат мне совершенно не нравился.
 
Снова посмотрел на опухшее от слёз лицо одноклассницы, пожал плечами. Развернул лежавший на столе листок — пробежался глазами по состоявшим из букв и цифр строчкам. Взглянул на мелкие купюры (пятёрка, рубли, трёшки), пересчитал в уме мелочь. Я не представлял: действительно ли мои подвески пользовались среди горожан настолько хорошим спросом. Допускал, что Елизавета Павловна покупала их сама; а может втюхивала «в нагрузку» к другим, более востребованным товарам. Меня не интересовал точный способ продажи моих изделий. Как и Каховскую не волновали мои ощущения во время «приступов».
«За всё нужно платить» — я уверен, что мы с Елизаветой Павловной одинаково понимали это выражение. Подвески продавались — я пожимал руки гостям Зоиной мамы. Все довольны, никто не обижен. Я сунул в карман деньги. Развернулся, чтобы уйти. Потому что решил: Юрия Фёдоровича нет дома (иначе бы он непременно вышел, чтобы меня поприветствовать, или чтобы поделиться со мной новостями). А может быть, майор советской милиции сейчас действительно был пристёгнут в своей спальне к кровати (иначе не объяснить, почему он не напомнил мне о себе). «Мавр сделал своё дело», — подумал я. Развернулся, чтобы уйти.
Но тут услышал, как девчонка всхлипнула.
Я мысленно выругался (упрекнул себя в «мягкотелости»). Посмотрел на Зою. Вздохнул.
И спросил:
— Чего рыдаешь, Каховская? Что случилось?
  
Глава 19
 
В этот раз Каховская меня услышала. Зоя повернула в мою сторону лицо, шмыгнула носом (словно напомнила о том, что дома меня дожидался Вовчик). Девчонка скривила губы. Я вдруг подумал, что никогда ещё в моём присутствии женщины не рыдали «красиво» (видел такое только в кино). Чаще всего они лили слёзы вот так же, как Зоя Каховская: с опухшим лицом, покрасневшими глазами и с сопливым носом — такие ужасы не скроет никакая косметика. Председатель Совета отряда Мишиного класса косметикой не пользовалась — может, это и к лучшему: дорожки от слёз на её лице оставались прозрачными.
— Уйди, Иванов, — сказала Зоя. — Оставь меня в покое.
Будто фокусник извлекла из «ниоткуда» носовой платок — провела ним по щекам. Но не высморкалась в него: словно уже представляла, что могла делать в присутствии мужчин, а каких действий следовало избегать. Каховская поправила воротник платья, распрямила спину. И тут же отгородилась от меня — скрестила на груди руки. Однако Зоя не отвела взгляд — смотрела пристально, с вызовом. Я отметил, что родинка над её губой выглядела… интересно. Подумал, что в будущем это тёмное пятнышко не однажды привлечёт к лицу своей хозяйки мужские взгляды (если только владелица пятнышка перестанет поливать его слезами).
— Уйду, — пообещал я. — Прямо сейчас. Не сомневайся, Каховская: долго торчать в вашей квартире не собираюсь. Книгу я вернул, деньги забрал. Больше мне у вас делать нечего. Щас сброшу эти дурацкие тапочки и хлопну дверью. Всё: ариведерчи.
Помахал рукой, взялся за дверную ручку.
— Уйти-то — уйду, — сказал я. — Но кто ж тогда выслушает о твоих проблемах? Елизавета Павловна? Или её приятели? Им сейчас не до тебя: они варят кофе и раскладывают карты. Так что пользуйся моментом, Каховская. Моя жилетка в твоём распоряжении.
Я похлопал себя по груди.
Сказал:
— Жалуйся.
Зоя посмотрела на адидасовский логотип — будто только сейчас его заметила. Всхлипнула. «Мировая тоска» временно покинула её взгляд.
— Клёвая рубашка, — сказала девчонка. — Настоящая?
— Из самых натуральных материалов, — заявил я. — Качество проверено электроникой.
Подпёр руками бока.
— Ну? — сказал я. — Чего рыдаешь-то? Серьёзное что-то случилось?
Мелькнула мысль о Зоином отце. Но я отмёл её: стряслось бы что-то с Юрием Фёдоровичем, его жене сейчас было бы не до гаданий. Зоя на больную не походила (если только не страдала от нервного расстройства). Подумал: а не влюбилась ли она? Сходу не вспомнил, с какого возраста девицы морочили головы любовными страданиями — себе и окружающим.