"Фантастика 2923-134". Компиляция. Книги 1-23 (СИ)
— Француз — румын! — я никак не мог поверить своим воспоминаниям. — Бело… То есть — я! Я и тогда внимания обратил на него, в архиве, когда на фото видел! На Жерара Ланвена похож…
До меня стало постепенно доходить, что выглядит всё это весьма глупо, а потому пришлось взять себя в руки, сесть обратно на днище кузова и выдохнуть:
— Страшный сон приснился.
— Еще бы не приснился! Наелся там у Ратушного грибочков, потом уснул скрючившись буквой «зю»… На, водички попей. Скоро приедем. Тут всего километров десять, как ты вырубиться так успел-то? — майор без своей формы, в какой-то кожаной потертой куртейке, армейских галифе и сапогах выглядел весьма непривычно.
Но не внешний вид Соломина занимал мои мысли.
Француз! Тот самый Мих Мих — вот кого Белозор видал на фотографи, которую четыре молодых ублюдка сделали в Деражне аж в 1942 году, на фоне сожженных домов! У них и были шевроны с карабинами и гранаткой… Белозор тогда долго вглядывался в довольные молодые рожи зубоскалящих сволочей, пытался понять — что за воинская часть, выписывал знаки различия, фамилии с обратной стороны фотокарточки. Крохмалюк, Смирнов, Альбеску, Озолиньш! И, конечно, никакого актера Ланвена Белозор не знал — не популярен он еще. И воспоминания эти спали — пока я тут, в этой захолустной Талице не увидел пиратскую рожу учителя французского. А потом уже Каневский (который выверт подсознания) совместил три образа: старого Михаила Михайловича, которого видел я, французского актера из ремейка «Анжелики» и молодого ублюдка из «Дирлевангера» с фотографии — Альбеску, которого видел Белозор до меня!
И что это давало? Ну, то, что я сдам француза — так это как пить дать. Если что — на самой первой сессии Генеральной Ассамблеи ООН, в 1946 году, делегация БССР выступила с инициативой о выдаче и наказании военных преступников — нацистов и их пособников. И я эту инициативу всячески одобряю, и ее реализации поспособствую. Но в целом — из-за сраной политкорректности, когда эпизоды типа нашей Деражни предпочитали не ворошить, а спаленную Хатынь повесили на абстрактных «немцев» — целая куча таких Альбеску сидело по дальним городам и весям нашей необъятной Родины? И какие это дало всходы в будущем?
Черт побери, да в моей родной Дубровице на кладбище имелась могила, которая принадлежала бургомистру, который руководил городом во время оккупации! И все это знали, каждый знал что этот благообразный дядечка спокойно дожил аж до 1956 года! Буквально в паре километров от районного центра, в маленькой деревушке… Что — тоже решили не ворошить прошлое? И это притом, что солдаты, вырвавшиеся из окружения или сбежавшие из плена, и освобожденные подростки-остарбайтеры подвергались жесточайшей фильтрации и проходили семь кругов ада?
Такая странная избирательность получалась. Рассказать людям, опубликовать материалы про Альбеску, Крохмалюка и Озолиньша, по мнению целого ряда облеченных властью товарищей? Не-ет, это не в духе социалистического интернационализма, это повредит идее братства народов и противоречит политике партии в целом… Искоренили и победили коричневую чуму, одолели немца, и на сим — точка. Достаточно. Досыць, как говорятэ белорусы. Можно почивать на лаврах. И почивали — лет сорок…
А потом эта хрень приобретет новые уродливые формы, расцветет буйным цветом и через каких-то восемь-десять лет на улицах братских республик появятся замечательные плакаты в духе «русские не уезжайте, нам нужны рабы и проститутки». Или — это другое? Стрелочка не поворачивается? А этноциды в Закавказье и Средней Азии, деление людей на граждан и неГров в Прибалтике — это тоже другое? Или нацизм и шовинизм — это только про немцев и только про Гитлера?
Если что-то ходит как утка, крякает как утка и ведет себя как утка — то это утка, и точка. А имеет оно облик истинного арийца с нашивками в виде двух молний в петлицах, или — бритоголового голубоглазого москвича в берцах, или щирого чубатого хлопца в вышиванке, или широколицего мамбета, или — бородатого джигита… Какая нахрен разница? Человеконенавистничество — вот как это называется. Плевать кто ты на самом деле, главное, что ты не такой как я — потому получи киркой по темечку или отправляйся в газенваген… Ладно, ладно, не сразу — в газенваген. Сразу — поражение в правах, лишение права общаться на родном языке, остракизм, потом — погромы, избиения, изнасилования и этнические чистки. Удастся ли это предотвратить хотя бы тут, на этой одной шестой части суши?
И каким таким боком к этой великой миссии можно приплести румынского ублюдка, который уже много лет учит детей и внуков тех, кого он сжигал заживо тридцать или сорок лет назад, петь «Марсельезу»?
— Соломин, а как фамилия учителя французского, ну, этого Михаила Михайловича?
— Алибеков. Михаил Михайлович Алибеков. А что? Что приснилось-то, Гера? Про француза этого что-то?
— Ага… — мрачно сказал я. — Считай — у меня есть подозреваемый, но нет доказательств. Пока нет.
Запрос в тот самый архив составить теоретически было можно. Особенно, если это сделает кто-то типа Гериловича. Или даже — типа Соломина. Да и вообще — вырос над собой Гера Белозор, есть ему у кого протекции попросить… Теперь его не выпнуть их секретных фондов как нашкодившего щенка…
— Ого! — откликнулся Олежа. — Так что, сон в руку был? Это из этих твоих штучек, получается?
— Получается. В общем — к Альбеску этому… То есть — к Алибекову, хорошо бы присмотреться повнимательнее. Копнуть поглубже… Откуда взялся, где образование получал, кто его на работу устраивал, что в годы войны делал. Ты у нас сыщик, тебе виднее — как это делать. А я вот подсказок накинуть могу. Зацепок.
— Ну, это завтра, — кивнул Соломин, глядя на меня с неким нездоровым любопытством. — Завтра займемся. Сегодня у нас волки на очереди. И леший!
— Леший да, — согласился я. — С лешим надо что-то решать.
* * *— За рва дубля у Сахащика купил, — сказал Петрович, стаскивая из кузова УАЗика ящик, на котором я и дремал. — Прошлый год у Стрижака за корок сопеек брал, а тут — рва дубля! С жолой гопой Сахащик меня оставить хочет…
При этом он фомкой ловко отковырял крышку и завоняло так, что мы с Соломиным отбежали в сторону.
— Шо это за стерва так воняет? — возопил майор.
Она и была: стерва в исконно-русском понимании — это туша павшего животного. Козла в данном случае… Пол тушки.
— Щас я вот это вот обсмалю, а потом кто-то из нас повелосипедит по лесу и за собой это вот потаскает на веревке. А потом вокруг сторожки закольцуем — как пить дать серые по нашу душу придут!
— Чур не я, — как маленький сказал Соломин и сложил руки крестиком перед лицом. — Я на велосипеде не умею.
— И не я, — как нечто само собой разумеющееся отметил Гумар. — Я старый, у меня колени.
— Охренеть теперь! — развел руками я. — И похрен, что на велосипеде я миллион лет не катался?
Петрович только отмахнулся:
— Не, на велосипеде оно как с бабой — один раз получилось, потом не разучишься! Хотя… — и почесал подбородок задумчиво, а потом снова махнул рукой. — Так или не так — всё одно ты тут самый здоровый, вот и повелосипедишь! Далеко не удаляйся, по опушке помотляй и назад — к дамбе!
Я смирился с неизбежным и спросил:
— А Блюхеров распадок далеко? Очень хочется на кухню немецкую глянуть!
— Нюхню кухецкую? — мы с Соломиным уже давили смех, а Петрович не унимался. — На кой хрен тебе нюхецкая хрюхня? Навряд ли от нее что-то осталось, небось алкаши всё растащили… Или эти — сомелье всё обратили в частную собственность!
— А что, часто они тут бывают? — напрягся я.
— Кто как! — Гумар достал из кузова чудовищного вида паяльную лампу и принялся ее раскочегаривать самым жутким образом, так что огонь пёр во все стороны, и сам старик стал похож на заклинателя пламени или там — факира. — Кто как, говорю! Алибаба этот чуть не каждую неделю приезжает — наверное, самогон гонит!
Пламя гудело, мертвый козел смалился, воняло паленой шерстью и черт знает какой дрянью.