"Фантастика 2923-134". Компиляция. Книги 1-23 (СИ)

БМП подкинул нас к началу тропы, которая под углом градусов в двадцать поднималась в горы у самой окраины кишлака. По ней действительно гоняли коз — об этом свидетельствовали многочисленные следы копыт и козьи наки. То есть — каки. Весьма определенной формы. Тут были и другие следы — от крепких рифленых подошв иностранных ботинок.
— Ладно, пошли, пацаны... Белозор — в центре колонны, Мельниченко — замыкаешь, Иволгин — вперед, — Герилович оглянулся, кивнул каким-то своим мыслям, прищурил ярко-зеленые глаза, и мы пошли.
За нашей спиной слышалась громкая ругань и шум — царандоевцы вошли в деревню. Как бы там ни было — такая политика была куда как более правильной, чем практика отправлять на подобные мероприятия пацанов по восемндацать — девятнадцать лет, которые и в Союзе не очень-то умели с людьми общаться и из сложных жизненных ситуаций выходить, что уж говорить о среде абсолютно чуждой!
Камни под ногами хрупали, пыль летела в лицо, и я замотал палестинку вокруг башки. Высоко в облаках орали какие-то птицы, слегка поскрипывало и шелестело снаряжение кабульских "пацанов". Герилович двигался мягко, экономно, как большой хищный зверь. Он периодически снижал темп, а то и вовсе останавливался, жестом приказывая то же самое сделать остальным.
Рюкзак и вьюки зверски давили на плечи, каждый шаг давался с трудом, и после преодоления первого подъема я проклял всё и вся, и особенно — свою тупую башку, которая решила, что провинциальный журналюга сможет держать темп опытных разведчиков. Какого вообще черта Герилович подписался на это? Я же буду тормозить всю группу!
Надежда была только на то, что у полковника был какой-то еще хитрый план помимо марафона по горам, и еще — на железный белозоровский организм. Всё-таки Герман Викторович оставил мне в наследство отличное тело, пусть я и эксплуатировал его нещадно...
Чем выше мы поднимались, тем тяжелее давался каждый новый шаг. Воздух тут был разреженным, сердца наши били как сумасшедшие, привалы становились всё чаще...
— Вон они! — указал пальцем Иволгин. — Взгляните!
Действительно, примерно в метрах семистах благодаря изгибу тропы, повторяющей очертания горного отрога, мы увидели, как копошились маленькие темные фигурки людей, которые тоже остановились на привал среди камней. Кажется, у них была еще и пара ишаков, но поклясться чем угодно, что серые силуэты — это именно вьючные животные, а не куски горной породы, я бы не решился.
— Лежать! — рявкнул Герилович. — Лежать, я сказал! Ермаков, эСВеДе!
Мы нюхали пыль и терпели острые осколки, которые впивались в самые неожиданные места, лежали ничком и молились, чтобы пакистанцы нас не заметили. А Ермаков прицеливался, стараясь поудобнее приладить снайперскую винтовку Драгунова на камнях.
— Давай самого толстого, в ноги, — скомандовал Герилович, прикладывая к глазам бинокль.
— Далеко... — засомневался Ермаков. — Не сдюжу.
— Сдюжишь, не сдюжишь, а причешут — заутюжишь! Стреляй, говорю!
И Ермаков выстрелил.
* * *
  
Глава 18, в которой с проблемами капитально разберутся
 
После выстрела Ермакова совершенно нечеловеческий вопль огласил чуждые славянскому глазу горы. Спустя несколько секунд непонятных звуков и суеты ему принялись вторить уже вполне людские голоса, полные страдания и злости.
— Ты куда стрелял, туебень? — Герилович рычал чуть ли не инфразвуком. — Я тебе что сказал, пачвара? Куда стрелять сказал?
М-да, можно вывезти человека из Беларуси, но Беларусь из человека полезет сразу же, как только он потеряет над собой контроль.
— В ногу... Толстому... — снайпер Ермаков, кажется, не понимал сути претензии.
— А ты что? — ярился Герилович.
— А я выстрелил! И попал! — их перепалка происходила в положении лежа, но менее острой от этого не стала.
— Куда попал? Куда ты попал, Ермаков?
— В ногу! Толстому! — насупился снайпер.
— Кой хрен ты стрелял в ишака, осёл?
— Так вы ж сказали — в самого толстого, тащ полковник! — Ермаков откровенно недоумевал.
 
— И что? — если бы взглядом можно было убивать, меткого стрелка просто размазало бы по камням в тонкий блин.
— А он такой, упитанный! — продолжал гнуть свою линию снайпер, несмотря на громы и молнии из зеленых глаз начальства.
— Упитанный, бл*ть? О, курва! Да-а-а-ай эСВеДе!
Герилович выхватил винтовку у Ермакова из рук, приложился, выдохнул... ГДАХ!
— Вот так вот... — несколько более спокойно сказал он. — Справедливости ради, твой ишак сбросил одного гада в ущелье, а второму — сломал ногу, так что сношать тебя, Ермаков, мы погодим. Может, даже медаль получишь или значок, как отличник боевой и политической. Но толстого в ботинках я всё-таки подстрелил. Он там явно важная шишка! Абы кто такие ботиночки носить не будет... А теперь — перебежками, впе-е-еред! Мельниченко, Белозор — замыкающие. Присмотри за ним, Олежа, ладно? И вызывай Кандаурова, мы быстро.
Кандаурова? Вот оно как? Разведчики метнулись вперед, прикрывая друг друга и перебегая от укрытия к укрытию пригнувшись. Конечно, скупщики опия-сырца поняли, что на них ведется охота, и пытались дать отпор — но несчастная раненая скотина наделала дел, и подстреленный толстяк в ботинках требовал внимания... Мельниченко по рации вызывал вертолеты, я, как кукушка из часов, выглядывал из-за камней, пытаясь понять, что происходит, и не погибнуть от шальной пули.
Вот у кого-то из пакистанцев не выдержали нервы — мужчина в длинном бурнусе вскочил на уцелевшего ишака, рванул с места в карьер и всё лупил его по крупу, заставляя набирать разгон и нестись вниз по узкой тропке...
— Да-да-да-да! — автоматная очередь коротко пролаяла, и бедная скотинка вместе с незадачливым всадником кубарем покатились вниз.
Разведчики одним рывком преодолели последние полсотни метров, раздались их короткие выкрики, потом Герилович встал в полный рост и крикнул:
— Давай, дуй сюда, журналист. Фиксируй!
Я принялся щелкать фотоаппаратом, предварительно протерев объектив от пыли и стараясь не наступить на людей, всякий хлам и взрывоопасные предметы.
Двое пакистанцев были живы. Что характерно — выжили только пострадавшие в самом начале скоротечного боя: толстый тип в американских ботинках и мрачный дядька со сросшимися на переносице бровями, которому обезумевший от ермаковского выстрела ишак травмировал ногу. Я фотографировал убитых наркоторговцев, их оружие и снаряжение, развороченные выстрелами тюки с опиумом-сырцом, который был спрессован в бруски и завернут в фольгу. Блестящая алюминиевая упаковка довольно дико смотрелась в странной милитаристско-варварской обстановке.
Несчастный осел — не такой и упитанный, кстати, теперь лежал на боку и тяжело дышал, страдая от кровоточащей раны в спине.
— Ермаков! — Герилович был непреклонен. — Теперь ишак — твоя забота.
— Что мне — перевязать его? Я не ветеринар, тащ полковник, — этот боец был очень упрямый, я бы даже сказал — борзый.
Как прижился в армии только?
— А кто ты? — вперился ему взглядом в переносицу Казимир Стефанович. — Кто ты, Ермаков?
— Солдат, тащ полковник. Меня ослов лечить не учили.
— Занимайся! Тем, чему тебя учили...
Ермаков приставил дуло СВД к уху животного и выстрелил. У меня, кажется, сердце пропустило удар в этот момент, а один из пленных — тот самый, в ботинках, заорал дурным голосом и принялся вынимать из-за пазухи какие-то мешочки и выбрасывать их на пыльную землю. Вдруг оказалось, что не такой он и толстый!
— Та-а-ак! — Герилович вскрыл один из тряпичных свертков и продемонстрировал мне его содержимое. — Это уже совсем ни на что не похоже! Скупщики опия тащат еще и самоцветы?
Знакомым холодным синим огнем жег глаза лазурит.
— Я знаю, куда мы направимся после Файзабада, Белозор. Есть один человек, которому такие расклады сильно не понравятся... И ты, кажется, очень хотел взять у него интервью.