Отыгрывать эльфа непросто (сборник) (СИ)
— Обычно как скелет. В комплектации с магическим посохом или жезлом, одеянием мага, кучей амулетов-накопителей и большим количеством подконтрольной ему нежити, в основном некротической — скелеты там, зомби, изредка пары-тройки низших вампиров. Обычно прячутся по дальним участкам пещерной сети Подземья или в каком-нибудь глухом месте поверхности.
— Товарищ Ссешес, а вообще, зачем этому личу нужно было похищать людей? — с легкой многозначительной улыбочкой спросил Иванов.
Улыбочка была, конечно, легкая, только вот скрывалось за ней много чего. Сразу появилось замечательное ощущение в организме и понимание того, что запахло жареным. Правда, все это разбавилось налетом немного других ощущений, но об этом по порядку. Тело начала захлестывать волна разливающегося по венам адреналина и одновременно наслаждения. При этом беспокойство и страх ушли на второй план, подкрашивая своими полутонами предвкушение битвы и заставляя каждым ударом сердца и вдохом ощущать жизнь. Именно Жизнь с большой буквы. Поэтому я даже чуть подался вперед в предвкушении боя. Хоть и словесного, но от этого не менее захватывающего и опасного.
— Думаю, ловил он всех подряд, и животных тоже. А потом пополнял запасы магической энергии. — В голове при этих словах пронеслось: «Что тут непонятного? Ему тоже жить хотелось, хоть то состояние, в котором находится лич, жизнью можно назвать с большой натяжкой».
— И как же он это делал?
— Что? Ловил или пополнял?
Тут самое главное не переиграть, хотя чего переигрывать — типичная словесная ловушка в исполнении хорошего специалиста. Направление вопросов можно просчитать на раз. И выводы тоже. Садист, палач… В людоедстве обвинить догадается? Агентура в виде Духа Чащи мне уже доложила о факте потрошения Ивановым Сергеича. Так что сейчас будет проверка Иванова на прагматизм. А меня на чистосердечность, гуманизм и способность ведения конструктивного диалога. Короче — шпионско-дипломатические перетоптушки в детской песочнице.
— Второе.
Внешне абсолютно спокоен, интереса не показывает, но, судя по реакции Ва Сю, с ехиднейшим выражением на мордочке рассматривающей вышеозначенного Иванова, нервы у него присутствуют. Или охотничий инстинкт, что тоже не противоречит моим ощущениям. И он, и я воспринимаем друг друга добычей, вкусной, необычной и опасной добычей. И это не может не радовать. Да начнется танец паутины слов и взглядов!
14.08.1941 г. Центральный морг г. Минска
— Вилли, ты когда-нибудь видел такую картину? — Бряцанье инструментов в кювете, тихий скрип отодвигаемого в сторону столика и многозначительный присвист потревожили патриархальную тишину центрального минского морга.
— Хм… странно! Такое ощущение… Да нет, быть того не может. И сколько, говоришь, таких вот красавцев?
— Много, Вилли, много — полный эшелон трупов и два сумасшедших в кабине паровоза. И убей меня бог, Вилли, если я понимаю, в чем тут дело.
— Может, это газ?
— Газ? Вилли, скажи мне честно, посещение пивных интересовало тебя во время учебы гораздо сильнее, чем прозекторская в Мюнхенском университете? И еще, скажи, пожалуйста, симптоматика какого газа похожа на это? Кожа нигде не повреждена, нет язв или хотя бы покраснений, признаков удушья тоже нет. Посмотри на препарат легочных тканей — следы воздействия какой-нибудь активной мерзости видишь?.. Вот и я о том же.
— И что это тогда? Не может же просто так, ни с того ни с сего умереть столько народа! Следы борьбы или агонии есть? Может, по ним можно что-то предположить?
— А вот с этим странно, Вилли. Очень странно… Лично я за всю свою сознательную жизнь такого не видел. Представь себе вагон, заполненный трупами… Мирно сидящими трупами, как будто замороженными за своими занятиями… Сидящими на лавках, поправляющими прически — и так и застывшими с гребешками в руках. Сжимающими уже закоченевшими руками открытые фляжки. Вилли! — Говорящий с досадой бросил на металлическую поверхность стола скальпель, неприятно задребезжавший в кафельной тишине помещения.
— Вилли, ты знаешь меня уже чертову кучу лет. Но такого… Пальцы… Сожженные забытой сигаретой пальцы… И лица… Эти чертовы лица — с навсегда застывшим выражением удивления и легкой тревоги. Вилли! — Срывающийся на крик голос эхом отразился от противоположной стены подземного зала, заставленной деревянными многоярусными нарами с находящимися на них телами. — Они… Они даже ничего не почувствовали… Ничего… Понимаешь, они даже не поняли, что умерли… Все… Все они…
Говоривший остановился и тыльной стороной запястий, чтобы не запачкаться о грязные, порванные в двух местах перчатки, слегка помассировал себе глаза. После чего, немного успокоившись, уже другим, злым голосом продолжил:
— Но ничего! Ты же знаешь, Вилли, не зря меня звали в университете хитрым лисом. Я понял! Я разобрался в том, что это было! Но убей меня бог, Вилли, если я понимаю, что или кто это сделал… Вот! Посмотри на состояние крови. Посмотри. А потом скажешь мне, могло ли такое случиться с кровью за четыре часа, даже учитывая это чертово лето в этой чертовой стране с ее чертовыми загадками! Убедился? Еще не все. Вот давай перейдем к следующему клиенту со спиленной крышкой черепа. Смотри… Смотри, в каком состоянии мозговая жидкость. Ничего не напоминает?.. Да, Вилли! Да! Я не знаю — как! Я вообще ни черта не понимаю, это больше всего похоже на воздействие высокой температуры, как при испанке. Но за короткое время, ведь… никто даже не понял, что случилось…
Буквально содранные с рук перчатки отправились в краткий полет до мусорного ведра, выглядывающего из-под прозекторского столика. Дрожащие пухлые пальцы, покрытые седеющими редкими волосками, извлекли из портсигара сигарету и со второго раза вставили ее в перекошенный рот.
— Это невозможно! Это просто бред! Получается, что наших доблестных солдат просто сварили!
Сыплющая искрами зажигалка с каждой нервной, истерической попыткой извлечь из нее огонь все больше и больше наполняла затхлый воздух морга едким запахом газолина.
— Ты понимаешь, Вилли! Эти красные унтерменши просто сварили их! Черт!
14.08.1941 г. Минск. Центральная площадь, небольшой желтый двухэтажный дом, кабинет оберстлейтенанта Герлица. (Все описываемые личности действительно существовали, а что до совпадения фамилий с некоторыми высшими чинами — так в жизни и не такое бывало!)
— Ну и что вы на это скажете, фельдфебель Паулюс?! Что вы мне можете сказать с вашей чертовой агентурой?! Понимаете, чем это пахнет? Теперь спихнуть все происходящее на недоработку СС не удастся! Где ваши русские? Где ваши клятвенно обещанные мне свинские партизаны?
Нервно расхаживающий по кабинету подобно запертому в клетке тигру подполковник абвера Феликс Герлиц бросал злые взгляды на вытянувшихся в струнку около стола подчиненных.
— Ну а вы, лейтенант Борман? Где информация от созданных и пестуемых вами партизанских отрядах? Или вы просто так набирали различную шваль из лагерей военнопленных в Борисове и Минске? Где результаты, я вас спрашиваю?!
Если бы можно было, находящиеся под прицелом начальственного гнева лейтенант и фельдфебель с большой радостью стали бы невидимыми. Но лейтенанту мешала развитая атлетическая фигура (этакий юный викинг!), а фельдфебель… Ну много его было. Очень. В форму только ремнем и утягивался. Хотя если присмотреться, то для искушенного взгляда сразу становилось понятно, что френч фельдфебеля был расширен профессиональным портным, да причем так, что вставки оказались практически невидимы. Но в данный момент этих абсолютно непохожих друг на друга людей превращала в братьев-близнецов клокочущая волна начальственного гнева.
— Я говорил! Я ведь предполагал, что добром сие не кончится, и эти…
Захлебнувшийся злостью и так и не подобравший подходящего ругательства подполковник энергично махнул рукой с зажатой в пальцах сигаретой, роняя пепел на паркетный пол, уже покрытый несколькими хаотичными пятнами пепла и глубокими царапинами от набоек солдатских ботинок и офицерских сапог.