"Зарубежная фантастика 2024-9". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)
Следующие три периода прошли под его диктовку. Горайн осыпал горца ударами со всех сторон и из всех положений, надеясь сломать противника одной лишь силой, подавить его активностью. Но он устал, и далеко не все выпады доходили до цели. При этом Гримо не ушел в глухую защиту, а продолжал отвечать редкими, но точными ударами по корпусу. Все три периода заканчивались тем, что именно одноглазый великан опускался на колено. Причем в одном из периодов Горайн поступил недостойно, ударив Гримо уже после того, как тот коснулся доски. Кулак варлийца врезался в единственный глаз горца, который от неожиданности упал на спину.
Чайн не верил своим глазам. Его ученик грубо нарушил правила на виду у судей. Даже сочувствующая Горайну публика замерла, ожидая изгнания своего любимца. Но судьи сделали вид, что ничего не заметили. Стыд, глубокий и острый, охватил чемпиона.
Все молчали. Гримо перекатился и, тряся головой, поднялся на колени. Даже в тусклом свете фонарей Чайн видел, как распух его единственный глаз. Еще немного — и горец окончательно лишится возможности видеть. Шада встал со своего места и направился к судьям.
Первый вопросительно посмотрел на него.
— Это позор, — сказал чемпион.
Счетчик времени начал поднимать руку, но Чайн остановил его.
— Нет. — Он перевернул стеклянный сосуд. — Дайте ему хотя бы еще одну минуту после этого трусливого удара.
Второй судья пожал плечами:
— Удар был нанесен до того, как горец коснулся доски.
— Молчите! — прошипел Чайн Шада. — Все присутствующие видели, что именно здесь произошло. Вы заставляете меня стыдиться того, что я варлиец.
Жэм Гримо перекатился на колени. Глаз почти закрылся, боль затопила тело. Он немного удивился, когда не услышал звука рога, но, сказать по правде, не огорчился из-за этого. Заставив себя подняться, горец скользнул взглядом по толпе, по высящимся вдали, залитым лунным светом горам Кэр-Друах. Вся его жизнь прошла с клеймом проклятия, наложенным ненавистными варлийцами, и вот теперь он получил возможность победить врага и явить свой триумф духам предков.
Предков ригантов.
— Я — ригант, — прошептал Гримо и посмотрел на Горайна. — Ну же, малыш, иди сюда, отведай моего молота.
Протрубил рог. Горайн двинулся на него, и Жэм Гримо, чей глаз почти закрылся, прыгнул ему навстречу. Кулак варлийца рассек ему щеку под правым глазом. Брызнула кровь. Холодная ярость всколыхнулась в душе Гримо, неся энергию ослабевшим мускулам.
Удар левой в челюсть Горайна… правый боковой в живот… левый снизу под ребра… И еще… еще… еще… варлиец попытался закрыться, вобрав голову в плечи, спрятав лицо за кулаками. Но Жэм отступил на полшага и вложил всю мощь в правый снизу. Кулак пробил защиту и сплющил нос Горайна.
Голова варлийца дернулась назад, и в этот миг горец нанес короткий боковой слева. Горайн перелетел через веревки и рухнул в толпу своих недоброжелателей. Двое служителей тут же нырнули под ограждение и попытались поставить пострадавшего на ноги, но тот не приходил в сознание.
Чайн Шада шагнул к счетчику времени. Тот все еще не перевернул склянку. Чайн сделал это за него. Сектор варлийцев погрузился в мертвое молчание, тогда как горцы танцевали и пели.
Гримо стоял в центре круга, стараясь разглядеть что-нибудь через узкую щелочку глаза. Время уходило, а его противник не шевелился.
Кто-то из варлийцев крикнул «Чайн Шада!», и толпа подхватила:
— Чайн Шада! Чайн Шада!
Шум нарастал. Горцы молчали. Протрубил рог. Бой закончился. Гримо победил.
С дальней стороны на помост ступила высокая фигура в темно-серых штанах. Из-за пояса свисало полотенце.
Гримо хмуро посмотрел на него:
— Пришел получить урок?
— Возможно, попозже, — ответил Чайн Шада, подходя ближе.
Горец сжал кулаки, но чемпион не обратил внимания на этот угрожающий жест. Вытащив полотенце, он сказал:
— Позвольте взглянуть на ваш глаз. — Варлиец осторожно вытер кровь. — Надо приложить холодный компресс, но особенно беспокоиться не о чем.
Толпа недовольно зароптала. На помост полетели объедки и прочий мусор. Кто-то даже швырнул пивную кружку.
Теперь недовольный ропот пронесся уже по толпе горцев, и тут же отдыхавшие до этого солдаты выстроились в шеренгу, вскинули мушкеты и навели их на зрителей.
— Трус! Дерись с ним! — выкрикнул кто-то из толпы. — Можете идти? — спросил Чайн.
— Да, но недалеко.
На помост поднялись темноволосый юноша и рыжеволосая женщина.
— Давай-ка я уведу тебя отсюда, Гримо, — сказала жен-
— О, Мэв. Ты не будешь меня ругать?
— Не сегодня. Ну же, пойдем домой. — Она взглянула на Чайна Шаду. — Спасибо за доброту, сир.
Чайн улыбнулся. Похоже, слова благодарности дались ей не без труда. Возможно, она предпочла бы проползти голой по битому стеклу.
— Я к вашим услугам, госпожа. И прослежу, чтобы он получил награду. — Запущенная кем-то подушечка ударилась в спину чемпиона. — Но пожалуй, вам лучше уйти прямо сейчас. Положение выходит из-под контроля.
Затем, так же внезапно, как и поднялся, шум начал стихать. Зрители, сидевшие на скамьях варлийского сектора, стали поворачиваться к северу, в сторону леса. В наступившей тишине было что-то почти сверхъестественное.
— В чем дело? — спросил темноволосый юноша.
Чайн Шада пересек усеянную мусором арену и, поговорив с одним из служителей, вернулся к женщине, все еще поддерживавшей одноглазого бойца.
— В лесу нашли убитую варлийскую девушку, — сообщил он.
Галлиот Приграничник мог охарактеризовать себя как прагматичного человека. У него не было никаких идеологических убеждений, хотя он мог вполне убедительно отстаивать доминирующую в данный момент политическую точку зрения своего начальства; не было религиозной веры, хотя он каждую неделю исправно посещал церковь, пел в хоре и занимал пост почетного дьякона. Система верований Галлиота, если таковая существовала, основывалась на поддержании статус-кво: всё-на-своем-месте.
Когда люди исполняли законы, установленные Мойдартом, дела шли хорошо. А когда дела шли хорошо, работать было легко, и в жизни Галлиота царило согласие. Принципы добра и зла занимали мало места в мировосприятии Галлиота, разве что добро поддерживало баланс, позволяя обществу функционировать в соответствии с установленным временем образцом, а зло сеяло раздоры, смуту и анархию.
Короче, Галлиот был политическим животным. Сталкиваясь с небольшим злом, он принимал во внимание «картину в целом». Именно этим он сейчас и занимался.
Стоя в круге света, отбрасываемом фонарем, и глядя на труп Чары Бард, Галлиот не испытывал согласия с собой и миром. И не только потому, что девушка была мертва, но и потому, что ее смерть могла — если только он не будет действовать с величайшей осторожностью и умением — причинить серьезные неприятности как обществу, так и ему самому.
Перед телом стоял на коленях маленький аптекарь Рамус. По другую сторону от тела в такой же позе застыл капитан Мулграв. Шею девушки все еще обвивала веревка, ее лицо потемнело и распухло, рот и глаза были открыты. Когда Чару Вард обнаружили висящей на веревке, привязанной к суку дерева, Галлиот испытал раздражение. Последуют вопросы, придется оформлять бумаги. Почему в лесу не было патрулей? Почему его люди не видели, как девушка вошла в лес? Однако сам случай представлялся вполне ясным и очевидным. Девушка, вероятно расстроенная чем-то, пришла сюда с веревкой и повесилась. Через день-два все успокоится.
Но сейчас до покоя было далеко. И все из-за вмешательства маленького аптекаря. Капитан Мулграв оглянулся на собравшуюся за веревочным ограждением толпу.
— Пожалуйста, уберите отсюда этих людей, — сказал он, обращаясь к Галлиоту.
Приграничник подозвал солдат и отдал необходимый приказ. Зевак отодвинули, хотя многие и ворчали.
Мулграв поднес к телу фонарь, а Рамус принялся осматривать руки жертвы. Чара Вард была хорошей девушкой, умной, добродушной, живой. Теперь она стала проблемой. Галлиот подошел поближе.