"Зарубежная фантастика 2024-9". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)

Она смотрела на него глазами семилетнего ребенка.
В комнату тихо вошел Оррин. Он похудел и казался изможденным, но окреп. Лицо его приобрело новое выражение. Прочерченные усталостью морщины старили его, но перемена заключалась не столько в них, сколько в глазах. Прежде он был солдатом, жаждущим стать воином, – теперь он стал воином, жаждущим стать кем-то другим. Он повидал войну и жестокость, смерть и увечья. Он видел, как острые клювы воронья выклевывают глаза мертвым и как кишат черви в наполненных гноем глазницах. Он обрел себя и больше не задавал вопросов.
– Как он? – спросил Оррин у Каэссы.
– Он поправится – но не сможет сражаться еще несколько недель.
– Значит, ему больше вовсе не придется драться – у нас осталось от силы несколько дней. Подготовь его к переезду.
– Его нельзя трогать с места, – сказала она, впервые взглянув на него.
– Придется. Мы сдаем стену и ночью отходим к следующей. Сегодня мы потеряли более четырехсот человек. Четвертая стена имеет в длину всего сто ярдов – несколько дней продержимся. Подготовь его.
Она кивнула и поднялась с места.
– Вы тоже устали, командир. Вам следовало бы отдохнуть.
– Отдохну скоро, – улыбнулся он, и от его улыбки у нее пошла дрожь по спине. – Скоро мы все отдохнем.
Друсса уложили на носилки, осторожно подняли и укрыли от ночного холода белыми одеялами. В длинной веренице других носильщики двинулись к четвертой стене – оттуда спустили веревки и молча подняли носилки вверх. Факелов не зажигали, и только звезды освещали эту сцену. Оррин влез по веревке последним. Чья-то рука протянулась ему навстречу – это был Джилад.
– Ты всегда оказываешься рядом, чтобы помочь мне, Джилад. И я ничуть на это не жалуюсь.
– Теперь, когда вы сбросили столько веса, командир, – улыбнулся Джилад, – вы пришли бы первым в той гонке.
– Эх, гонки! Точно в прошлом столетии это было. А где же твой друг – тот, с топором?
– Ушел домой.
– Мудрый поступок. А ты почему остался?
Джилад пожал плечами – он уже устал объяснять.
– Славная ночь, самая лучшая из всех, – сказал Оррин. – Странно – бывало, я глядел на звезды, лежа в постели, и они всегда меня усыпляли. А теперь мне спать совсем не хочется. Мне кажется, что во сне я понапрасну трачу жизнь. А тебе так не кажется?
– Нет, командир. Я сплю как младенец.
– Ну, тогда доброй тебе ночи.
– Доброй ночи, командир.
Оррин медленно пошел прочь и оглянулся.
– Мы неплохо потрудились, верно?
– Да, неплохо. Надиры, полагаю, помянут нас не слишком добрым словом.
– Это так. Спокойной ночи. – Оррин начал спускаться по ступенькам, но Джилад подался вслед за ним.
– Командир!
– Да?
– Я хотел сказать… Словом, я горжусь, что служу у вас под началом, – вот и все.
– Спасибо, Джилад. Это я должен гордиться вами. Спокойной ночи.
Тоги ничего не сказал, когда Джилад вернулся на стену, но молодой офицер почувствовал на себе его взгляд.
– Ну, говори уж, – сказал Джилад. – Излей душу.
– А что говорить-то?
Джилад всмотрелся в бесстрастное лицо друга, ожидая увидеть насмешку или презрение, но ничего такого не увидел.
– Я думал, ты сочтешь меня… ну, не знаю, – пробормотал он.
– Человек проявил себя достойным и отважным, и ты сказал ему об этом. Ничего дурного тут нет, хотя тебе это несвойственно. В мирное время я счел бы, что ты подлизываешься к нему, желая что-то выпросить, но здесь выпрашивать нечего, и он это знает. Ты хорошо сказал.
– Спасибо.
– За что это?
– За то, что понял. Знаешь, я думаю, он большой человек – быть может, даже больше, чем Друсс. Он ведь не обладает ни мужеством Друсса, ни мастерством Хогуна – тем не менее он все еще здесь и все еще держится.
– Долго он не продержится.
– Как и все мы.
– Это так – но он и завтрашнего дня не проживет. Он слишком устал – устал вот здесь. – Тоги постучал себя по виску.
– По-моему, ты заблуждаешься.
– Ты знаешь, что нет. Потому ты и сказал ему эти слова. Ты тоже это почувствовал.
Друсс плыл по океану боли, обжигающей его тело. Он сцепил челюсти, скрипя зубами от этого жжения, кислотой разъедающего ему спину. Он с трудом цедил слова сквозь эти сжатые зубы, и лица сидящих вокруг расплывались перед ним, почти неузнаваемые.
 
Он лишился чувств, но боль последовала за ним в глубину – его окружили сумрачные, унылые виды, где остроконечные горы вонзались в серое угрюмое небо. Друсс лежал на горе, глядя на рощицу сожженных молнией деревьев шагах в двадцати от себя. Там стояла фигура в черном, худая, с темными глазами. Вот она приблизилась и села на камень, глядя на Друсса сверху вниз.
– Вот и все, – сказала она голосом, похожим на ветер, насквозь продувающий пещеру.
– Я еще выздоровлю, – сказал Друсс, смигивая пот с глаз.
– После этой раны – нет. Удивительно, как ты еще жив.
– Мне и прежде наносили раны.
– Да, но тогда клинок не был отравлен зеленым соком с северных болот. У тебя гангрена.
– Нет! Я умру с топором в руке.
– Ты так думаешь? Я жду тебя, Друсс, все эти годы. Я видела легионы путников – они пересекали темную реку по твоей милости. И я следила за тобой. Твоя гордость и твое самомнение не знают границ. Ты вкусил славы и стал думать, что выше твоей силы нет ничего на свете. А теперь ты умрешь. Без топора. Без славы. И не пройдешь через темную реку в Чертоги Вечности. Я наконец-то взяла свое – разве ты не понимаешь? Разве не понимаешь?
– Нет. За что ты меня так ненавидишь?
– За что? Да за то, что ты победил страх. За то, что насмеялся надо мной своей жизнью. Мне мало, чтобы ты умер. Все умирают, крестьяне и короли – все под конец становятся моими. Но ты, Друсс, – особая статья. Умри ты так, как тебе хочется, ты опять насмеялся бы надо мной. Потому-то я и придумала для тебя эту утонченную пытку. Тебе следовало бы уже умереть от своей раны – но я не взяла тебя к себе. Теперь твоя боль усилится. Ты будешь корчиться… Будешь вопить… Потом разум изменит тебе, и ты будешь умолять. Молить, чтобы я пришла. Тогда я приду, возьму тебя за руку, и ты будешь моим. Люди запомнят тебя как жалкую, воющую развалину. Они почувствуют презрение к тебе, и это подпортит твою легенду.
Друсс подложил под себя свои могучие руки и попытался встать. Но боль снова повалила его, исторгнув стон сквозь стиснутые зубы.
– Вот так-то, воин. Борись, бесись пуще. Надо было остаться в своих горах и насладиться своей старостью. Гордец! Ты не устоял против зова крови. Страдай же – и дари мне радость.
Кальвар Син снял горячие полотенца со спины Друсса, заменив их новыми, и по комнате разнеслось зловоние. Сербитар подошел и тоже осмотрел рану.
– Безнадежно, – сказал кальвар Син, потирая свой сверкающий череп. – Не понимаю, как он еще жив.
– Да, – тихо откликнулся альбинос. – Каэсса, он говорил что-нибудь?
Девушка подняла на него затуманенные усталостью глаза и покачала головой. Дверь отворилась, и тихо вошел Рек. Кальвар Син в ответ на его молчаливый вопрос тоже качнул головой.
– Но почему? – сказал Рек. – Эта рана не опаснее тех, которые он получал раньше.
– Гангрена. Яд уже распространился по всему телу. Спасти его нельзя. Весь мой сорокалетний опыт говорит о том, что он уже должен быть мертв. Его тело разлагается заживо, и с поразительной быстротой.
– Он крепкий старик. Сколько он еще протянет?
– До завтра он не доживет.
– Как дела на стене? – спросил Сербитар. Рек пожал плечами. Доспехи его были в крови, глаза выдавали усталость.
– Держимся пока, но они проникли в туннель под нами, и воротам долго не устоять. Большое несчастье, что мы не успели замуровать их. Думаю, надиры пробьют брешь еще дотемна. Они уже прорвались в калитку, но Хогун стойко обороняет лестницу. Потому-то я и пришел, доктор. Боюсь, вам опять придется перемещаться. Отныне госпиталь будет помещаться в замке. Как скоро вы сможете это сделать?