Пораженец (СИ)

Собралось около пятидесяти студентов и поначалу я хотел отбояриться развлекалкой в стиле эйнемовских открыток “Москва через сто лет”, но стоило мне после первых фраз глянуть в зал…
Они смотрели на меня. Все.
И глаза эти, глаза русских студентов, младших меня втрое, заставили поменять план и рассказывать серьезно. В конце концов, революционерам я про будущее вещаю, неужто российской науке и технике не порадею, не подскажу где магистральный путь?
— Некоторые тенденции вы способны уловить сами, например, уже сейчас понятно, что идет на смену углю и пару. Вот вы, например, как считаете? — обратился я к лобастому широконосому парню на первом ряду.
— Нефть и электричество! — уверенно ответил он.
— Да, весь 20 век будет веком нефти и электричества. Нефть — это автомобили, дизельные локомотивы, это авиация, которая способна не только поднять нас в воздух, но и забросить за пределы земного притяжения!
— Там же нет атмосферы! — возразили мне из задних рядов на фоне удивленного гомона.
— Реактивное движение! — бросили скептику из другого угла.
— Да! — поддержал я. — Уже состоялось первое военное применение аэропланов, а война, как вы знаете — колоссальный катализатор развития техники. Так что лет через сорок ракеты будут способны пересекать тысячи верст за несколько часов и выведут человека в безвоздушное пространство…
И еще два часа я рассказывал про радио и телевидение, развитие химии, синтез новых материалов, лекарств, удобрений. Про элементную базу и развитие на ее основе вычислителей и всемирной системы обмена информацией. Про новые виды энергии — про радиоактивность все знают, пусть знают и про то, какие силы таятся в атоме.
— Но для чего нужны все прорывы в науке и высоты техники? Только ли для удовлетворения нашего любопытства? Нет, коллеги! Вся наша деятельность должна служить улучшению качества жизни наибольшего числа людей. Нужно помнить, что новая техника влияет на структуру общества — например, управлять аппаратами, не требующими грубой силы, уже сейчас могут женщины. А в будущем, при сохранении этой тенденции, они составят до половины числа работающих!
А вот тут, похоже, на студентов накатил ступор больше, чем с ядерной энергией. Нет, что женщина тоже человек, лучшие умы уже догадались, просто общество полного равноправия представить пока трудно. Ничего, сделаем революцию — подправим.
К концу я прямо-таки упарился. Еще бы, попробуйте внятно описать смартфон людям, не видевшим даже уоки-токи.
Наибольшее впечатление на них произвели радиоуправляемые устройства. Даже помечтали немного, в духе “человека заменит робот”, а я накидал идеек про бытовую технику.
Но что меня порадовало больше всего — вопрос в самом конце:
— А что прямо сейчас можем сделать мы?
— Учиться, учиться и еще раз учиться! — ответил я известной цитатой.
— Мы хотим не просто учиться, мы хотим приложить свои молодые силы к нужному делу! — снова встал широколобый. — А кроме танцулек и в лучшем случае студенческих кооперативов и нет ничего.
Я задумался. И придумал — эх, простите меня, Владимир Модестович Брадис!
— Есть такое нужное дело. Логарифмические линейки с собой?
Несколько человек подняли руки.
— Назовите мне куб семнадцати и трехсот восьмидесяти девяти тысячных, натуральный логарифм от полученного числа и, например, тангенс угла в сорок шесть градусов и семь минут.
Заелозили студенты на скамейках, задвигали полозки линеек.
— Можете не считать, я знаю, что вы справитесь. Но вот скажите, удобно ли будет иметь книжечку с таблицами уже готовых таких вычислений, скажем, до четвертого знака?
Зал радостно загудел.
— Вот вам и дело. Составить таблицы квадратов и кубов чисел, квадратных и кубических корней, логарифмов натуральных и десятичных, прямых и обратных тригонометрических функций.
— Громадная работа!
— Конечно. Вот и сделайте ее большим коллективом, всем училищем! Выберите старших, составьте план, распределите задачи, организуйте проверку. Со своей стороны я обещаю издать таблицы с указанием фамилий всех, принявших участие в деле.
   
Глава 12
 
Осень-зима 1912
Уже которую версту за окнами вагона тянулись сплошные поля кукурузы, обломанной и пожелтевшей, с редкими полосками хмеля. Благодатная Румыния после осенней Москвы дарила последнее тепло и солнце, а Митя ехал на войну.
Получилось все довольно внезапно.
***
Телеграмма Морозова о том, что выкуп лаборатории пластических масс перенесен на весну, застала Митю в Сокольниках. Он закончил отчет о поездке в Никольское и спустился вниз, в гостинную, где отец уже час сидел с Болдыревым, прибывшим в Москву проездом на Балканы.
— Никто не представляет масштаба, — с горечью рассказывал генерал, — считают, что максимум будет несколько очагов, подобных мукденскому.
— Генералы всегда готовятся к прошедшей войне, да.
— Вы не представляете, до какой степени! — воскликнул в сердцах Болдырев. — Они даже намерены отказаться от дальнейших закупок коксовой смолы!
— Простите? — переспросил Михаил Дмитриевич.
Митя навострил уши, услышав знакомый термин.
— Она идет на производство взрывчатых веществ. А комитет считает, что накопленные запасы избыточны! Избыточны, понимаете? А там запаса чуть больше, чем потребовалось в Маньчжурии!
— И что, никаких способов повлиять на решение?
Болдырев вскочил и крутанулся на каблуках, звякнули награды.
— Я уже счет потерял, сколько рапортов и докладных подал! — зло выплюнул Лавр Максимович, стукнул кулаком по оконной раме и уже спокойнее продолжил. — Весной закупку прекратят. Экономия, мать ее.
— Не переживайте так, ну возобновят потом.
— Да промышленники вообще свернут производство! Им невыгодно!
— Краски, — неожиданно для себя самого влез Митя. — Красная, синяя и розовая.
— Что? — обернулись к нему старшие.
— Морозов. Коксовая смола нужна для красителей. И для бакелита тоже. Савве Тимофеевичу это может быть интересно.
По взмаху отца все трое уселись в широкие кожаные кресла.
— Так, Лавр Максимович. Если Митя прав, то есть шанс сохранить производство. Когда будет объявлено о прекращении закупок, Морозов сможет выкупить объемы по минимальной цене. Кто знает о решении?
— Пока никто, это в рамках комитета. Промышленникам не сообщают, чтобы они не успели стакнуться.
— Тогда держите в курсе.
Болдырев кивнул, помедлил и с досадой хлопнул себя по колену.
— Черт-те что! Социалисты больше радеют о военном производстве в империи, чем собственные генералы.
— Так за чем дело стало? Давайте к нам, в трудовики, — широко улыбнулся отец.
Болдырев с усмешкой отмахнулся:
— Нет, шалишь, пока нет.
Но Мите показалось, что на самом деле генерал серьезен и прозвучавшее “пока” совсем не оговорка.
— Кстати, а ты чем сейчас занят, молодец? — вдруг обратился к нему Лавр Максимович.
— До апреля ничем, — поведал свое огорчение Митя.
— Хм, — оглядел его Лавр Максимович.
Переглянулся с отцом и, прищурившись, вроде бы в шутку предложил:
— А давайте я его заберу с собой, вольнопером?
***
Поезд замедлил ход, заскрипел колесами по рельсам, окутался паром и, лязгнув наконец буферами, встал напротив вокзала с вывеской “Фокшаны”.
— Ну что, Дмитрий Михайлович, не екает русское сердце?
Митя удивленно обернулся к вышедшему из купе полковнику Лебедеву.
— Плохо, господин вольноопределяющийся, военную историю знаете, плохо! Ну, вспоминайте, селение Фокшаны, а чуть в стороне река Рымник.
Митя хлопнул себя по лбу:
 
— Ну конечно, граф Суворов-Рымникский!
На перроне и вокруг вокзала, за границами первого и второго класса, кипела жизнь. В двери вагонов пробивались женщины с младенцами на руках, ногами проталкивая вперед прочую поклажу. Выжженные солнцем до черноты крестьяне, придавленные к земле кулями и мешками. Цыгане в вышитых жилетах и невоообразимых штанах из бархата… Крики, гвалт, смесь болгарских, румынских, венгерских слов… Невероятно важный начальник станции у колокола… Местный бомонд чинно фланировал по перрону… Да, встреча международного экспресса в провинции — значимое светское мероприятие… Офицеры гарнизона в голубоватой форме и каскетках подчеркнуто официально козыряли своим русским союзникам…