Заложник зла (ЛП)

— Хорошо. Оставайся с ними. Мы будем ждать тебя в том другом доме. Держи меня в курсе.
Я кладу телефон в карман и бросаю последний взгляд на ряды странно одинаковых шляпок и платьев в шкафу, качая головой.
— Вся эта ситуация чертовски странная, — говорит Страйкер, направляясь к двери.
— Я знаю. В этом становится все меньше и меньше смысла, — бормочу я. — Зачем Адамсону понадобилось такое место, как это?
— И зачем твоей девушке звонить сюда? — говорит Страйкер, озвучивая столь же насущный вопрос. — Здесь ничего нет.
Да, потому что чем больше я здесь осматриваюсь, тем менее вероятным кажется, что она позвонила бы сюда в поисках места для ночлега. Что бы это ни было за место, это не гребаный пансионат.
— Как ты думаешь, она знает, что здесь происходит? — спрашивает Рэт, когда мы направляемся к боковой двери дома.
Хороший вопрос.
Я не отвечаю ему.
Мы покидаем жуткий дом Рози, мой разум лихорадочно работает. Если это не пансионат, то что же это такое? И какое, черт возьми, это имеет отношение к Эмме?
К тому времени, как мы покинем Койот-Спрингс, я буду уверен в одном. Эмма все еще скрывает секреты, и я вытащу их из нее.
Глава 12
Когда говорит леди-босс
Эмма
«Сара кричит, звук разносится по всей Колонии и эхом отдается в моей голове, как крик замученного животного.
Свист, удар.
Еще один крик.
— Правила предназначены для того, чтобы их соблюдали, — рычит Джейкоб, и раздается еще один треск. — Послушание — это путь к праведности…
Удар.
Сара воет в агонии.
Я стою там, оцепенев от ужаса. Я не останавливаю это, я не вмешиваюсь, я не умоляю его избавить ее от боли. Я этого не делаю из-за своих родителей и потому, что ей от этого будет только хуже.
Послушание — это путь к праведности…
Свист. Удар.
Крик».
Я рывком просыпаюсь, цепляясь за простыни. Я резко поднимаю голову, мокрая от пота и тяжело дышащая.
Послушание… Послушание… Послушание… Голос Джейкоба отдается эхом, ужасный и ледяной.
Лежа на животе, я убираю волосы с лица. Поворачиваю голову, чтобы оглянуться через плечо, мои глаза лихорадочно обшаривают комнату, мое горло так сжато, что я задыхаюсь. Пока я не вижу ванну с другой стороны. Пока я не вижу пустой шкаф, окно справа от меня, рассвет и лучи тусклого серого света, проникающие в него.
В двери комнаты нет окна, позволяющего руководителям церкви шпионить. Ванная комната — это не крошечная комната с деревянными панелями; это удобное пространство с белыми блестящими поверхностями. Я могу видеть это через открытую дверь. Снаружи доносится отдаленный звук нескольких голосов и шум двигателя байка.
Эти мелочи очень успокаивают, заземляя меня здесь и сейчас. Я не в Колонии. Я в клубе в Уайт-Спрингс.
И я пленница Спайдера, а не пленница Его Святого Мира.
Я бросаю взгляд на пустую половину кровати рядом со мной, а затем оглядываю комнату. Я одна.
Я должна бы радоваться этому, но почему-то это вызывает прилив одиночества.
Что он сказал прошлой ночью, после того как все закончилось? «Я — твоя жизнь, я — все, что есть у тебя, и все, что когда-либо будет».
Накатывает депрессия, безнадежность кирпичом давит мне на грудь.
Глаза щиплет от слез, как из-за Сары, так и из-за моей ситуации, я перекатываюсь на спину. Огонь вспыхивает на моей спине, и я вздрагиваю, поворачиваясь на бок.
Одиночество смыкается, душит.
Я медленно поднимаюсь с кровати. Поправляя рубашку Страйкера, я шиплю, когда ткань касается моего зада. Мои конечности болят, возвращая мысли о прошлой ночи, о том, как я была привязана к кровати Спайдера. Воспоминание о его ремне, обжигающем мою кожу, наполняет мой разум болезненной интенсивностью. Мое тело чувствует себя перегруженным, напряженным до предела.
Я снова оглядываю комнату.
Каждый раз, когда он причинял мне боль, он либо игнорировал меня после этого, либо полностью оставлял в покое.
  
У меня внезапно возникает неприятное чувство, что я знаю, как сложится остальная часть моей жизни. Когда я перестану… удовлетворять его мужскую похоть, меня вздернут и выпорют или посадят в тюрьму в комнате без компании в любое время, когда я не буду выполнять его приказы. И когда я ему не понадоблюсь, он просто оставит меня в окружении женщин, которые ненавидят землю, по которой я хожу, и опасных вооруженных мужчин, которые видят во мне изгоя, который пошел против их клуба.
У меня никогда не будет работы, я никогда больше не увижу Сару, никогда не познаю мир как свободная женщина.
Уже не в первый раз до меня доходит, что я просто сменила одну тюрьму на другую. Я хватаюсь за спинку стула, который стоит перед столом, мои ногти впиваются в дерево, когда я пытаюсь отогнать нахлынувшую волну безнадежности. Призвать на помощь решимость, которая обычно спасает меня от срыва в подобные моменты.
Есть только паническая клаустрофобия, которую я ассоциирую с тем, что нахожусь в ловушке в изоляторе Колонии. Я закрываю глаза, и горячие слезы брызгают по моим щекам.
Когда я открываю их, мой взгляд падает на библию, лежащую там, книга в кожаном переплете с золотым тиснением, насмешливо смотрящая на меня.
Напоминание о моей прежней жизни, столь отвратительно своевременное в ее присутствии, вызывает во мне волну ярости. Я хватаю библию и разворачиваюсь, с криком швыряя ее в стену. Я никогда не умела хорошо прицеливаться, так что, вероятно, только по чистой случайности она попадает в распятие на стене.
Крест и библия с глухим стуком падают на пол за кроватью.
Кто-то стучит в дверь, заставляя меня подпрыгнуть.
— Эй, что здесь за шум?
Я ожидала услышать, что Пип все еще стоит в коридоре на страже. Вместо этого в комнату доносится голос Ди.
Смахивая слезы, я щелкаю зубами от досады на саму себя.
Звенят ключи, и замок на двери щелкает, прежде чем она толкает дверь, открывая ее.
— Что здесь происходит, тебя что убивают?
— Что? — я моргаю, глядя на нее, затем отворачиваюсь, надеясь, что она не видит слез в моих глазах. Я всегда ненавидела показывать Ди какие-либо признаки слабости. Во всяком случае, мысль о том, что она знает, что секунду назад я рыдала, как ребенок, заставляет мои внутренности сжиматься еще сильнее, теперь, когда я потеряла перед ней лицо.
Ди входит в комнату. — Ты кричала несколько минут назад. Черт, это звучало так, как будто тебя здесь убивали.
— Извините, мэм.
— Ты все еще играешь в эту игру, не так ли? — она качает головой, глядя на меня, только она не выглядит удивленной или любопытной, как раньше, когда я ее так называла. Теперь она выглядит раздраженной. — Ангельский поступок на меня не подействует. Брось это.
Я опускаю плечи. Эти слова ранят сильнее, чем она, вероятно, могла бы подумать. Я сопротивляюсь бессмысленному желанию сказать ей, что это не притворство, и что я не пытаюсь набрать с ней очки.
— Двигай своей задницей. Ты помогаешь в баре, — она поворачивается к двери.
— Так рано? — зевая, я бросаю взгляд на разгорающийся рассвет.
После того, как Спайдер оставил меня, я провела всю ночь, ворочаясь с боку на бок, и сны о Саре и Джейкобе преследовали меня во сне.
Ди приподнимает бровь. — О, мы нарушили твой прекрасный сон, принцесса? Ты не гость. Все женщины здесь сами решают свои проблемы, Эмма.
Я вздыхаю, но она игнорирует это.
— Это твое имя, верно? — добавляет она, ее тон сочится сарказмом. — Или это тоже подделка?
Я отшатываюсь, как от пощечины. В течение нескольких недель с тех пор, как Спайдер перевернул мою жизнь, отношения между мной и Ди были далеко не приятными. Она разговаривала со мной только тогда, когда была вынуждена, отдавая приказы, когда я работала в баре или убирала комнаты в Каспере, но больше почти ничего не говорила. Я не забыла, что она ударила меня достаточно сильно, чтобы повалить на пол в первый рабочий день, когда я была там. После того первого дня она была холодной, но не злой. Сегодня она кажется особенно холодной, больше похожей на тот день, когда ударила меня.