Саженец (СИ)

«Сортирные страдания» подтолкнули Беромира к новым экспериментам. В этот раз с лошадьми, в поисках способов повысить производительность труда. Удельную. В пересчете на один человеко-час. Людей-то сильно не хватало, и хотелось использовать труд каждого с максимальной отдачей. И почти сразу он уткнулся в то, что на местных запряжках повозка получалась весьма неэффективна. Ременные упряжки сильно давили на шею, не давая нормально нагружать повозку[2], да и жесткой сцепки не выходило, из-за чего на спусках она била лошадь по ногам.
  
Печальная особенность.
Очень.
Но именно из-за нее местные повозки этих лет практически не превосходили вьючный метод. Да, он несколько уступал в грузоподъемности, но с лихвой компенсировал это удобством на перепадах высот. Что влекло за собой массу негативных последствий. Например, чрезвычайные трудности в формировании толкового воинского обоза или низкую производительность сухопутных перевозок товаров. При таком подходе ведь нормально ту же лошадь не используешь.
Приходилось возиться с волами. Ярмо вполне позволяло получить хорошую сцепку и добрую тягу. Одна беда — скорость. Волы под грузом обычно обгонялись даже идущим шагом человеком, то есть, едва ползли со скоростью порядка 2–3 километров в час.
Этого было мало.
Очень.
Совсем.
Да и волов у Беромира не имелось под рукой. А лошади… Он уже столкнулся с тем, что даже одно более-менее приличное бревно одно «копытное» с трудом тащило по лесу. Нет, понятно. Если ориентироваться на те небольшие деревца, которые он поначалу добывал в первые месяцы тут — да, не проблема. Но с нормальными уже наблюдались заметные трудности. Лошадь не тянула добрым образом и быстро уставала. И с этим требовалось что-то делать.
Конструктивно хомут представлял собой довольно простое изделие. Две деревянные дуги. С одного торца они соединялись куском кожи как шарниром, с другого — затягивались бечевкой. Изнутри обшивались толстым слоем войлока для мягкости. Ну а дальше по ситуации. Например, под внутреннюю покрышку можно было положить валик, набитый ветошью для пущей мягкости.
Вся сложность заключалась в том, чтобы подобрать размер и форму этих самых дуг подходящим образом. Дабы хомут ложился на плечи лошади и не давил на ее шею. Беромир-то ничего про это толком не знал и мог пытаться лишь воспроизвести принцип. Видел сколько-то раз и все. Не более. Вот и экспериментировал.
Это был уже седьмой заход.
И, судя по всему, удачный.
— Дышит хорошо, ровно, — заметил один из роксоланов.
— Тогда давай цеплять волокушу. Посмотрим, как под грузом.
— Не спеши! Дай коню привыкнуть!
— А чего тут привыкать?
— Эх… — обреченно махнул рукой этот роксолан, видя непонимание со стороны «лесовика».
— А вообще, он хорошо удумал. Ловко. — встрял второй роксолан. — Ежели на шею лошади не давить, то она повозку много тяжелее обычного может уволочь.
— Вот! На то и расчет! — заметил Беромир.
— Да нам-то оно зачем? Это вам землю пахать так сподручнее. Хотя и ранее, на ремнях как-то управлялись. Для степи оно без разницы. — скептически заметил третий.
— А вот и нет. И для степи от хомута тоже польза великая. Если хорошую повозку сделать, толковую, то на ней одна лошадь увезет припасов, что семь-восемь или более ее товарок во вьюках. Оттого выступая в поход, можно двигаться не большим табуном, а налегке.
Все пять роксоланов уставились на ведуна.
Внимательно-внимательно.
Меж тем он продолжал:
— И на привалах не придется грузы с вьюков снимать, чтобы лошадь отдохнула. И за день получится проходить больше, и двигаться быстрее, ведь большой табун всегда едва плетется.
— А ты ту повозку сделать сможешь? — серьезно спросил один из них.
— Смогут. Отчего не смочь? Да только зачем? Нам сюда — в леса другие нужны. А с бэгами у меня дружбы нет. Повозка же такая только облегчит им набеги. Оно мне надо?
— А если дружба возникнет?
— Вот как это случится, так и поговорим. — улыбнулся Беромир. — Для степных друзей у меня много что интересного найдется. Отчего каждый конный воин много выше станет стоить в бою.
— У тебя⁈ — скептически переспросил старший из роксоланов.
— У меня.
— Ты на коне хоть раз сидел? — усмехнулся один из них.
— Мне это не нужно, — оскалился Беромир. — Когда тебе боги могут подсказывать, как ладнее поступить, то многое видится иначе.
— И как же?
— Не верите на слово?
— Дивно ты говоришь слишком. Нет, не верим. Покажи.
— Ну… это никуда не годится. Вы ведь пытаетесь выведать тайны, разыгрывая меня как мальчишку. — хохотнул ведун. — Давайте сделаем так. Вы прямо сейчас поклянетесь, что все увиденное у меня никогда никому не передадите и сами использовать не станете без моего разрешения. А я, подготовившись, вам эти тайные приемы покажу. И если окажется, что я прав, каждый из вас поклянется мне и моим наследникам в верности до самой смерти за себя и своих потомков.
Роксоланы помедлили немного.
Переглянулись.
И торжественно поклялись, в том, что их Беромир просил. А их лица уже не выглядели настолько надменно, как минуту-другую раньше…
Служивые степняки до конца дня возились с хомутом. А ближе к вечеру попробовали первый раз запряжку новую.
Так, вдумчиво и осторожно работая с конским составом, они проверяли и еще раз семь доделывали и правили хомут, доводя его до ума. Уже без участия Беромира, который больше наблюдал, да и то не всегда…
Ведун же вернулся к своим текущим делам. Он ведь перед самым роспуском рабочих решил их загрузить сенокосом. Все равно из них косы никто не брал, а потому их накопилось аж сорок две «литовки[3]», включая сделанные ранее[4].
Беромир их снарядил, само собой, с помощью других людей. Иначе бы делал это долго. А так — раздал поручений и собрал их как конструктор, на финальном этапе.
Отбил кромку для остроты.
И принялся опробовать да отлаживать. А потом и остальных привлек. Каждое утро забирая их всех на покос и меняя их по росе каждые полчаса. Чтобы и навыка набрались, и темп не снижался. Без опыта ведь выдыхали быстро…
— Ловко, — заметил вернувшийся Вернидуб, глядя в один из таких рассветов на работников, машущих косами. — Любо-дорого посмотреть. Гляжу, и сердце поет! Жизнь-то налаживается. В мое детство ничего такого не было.
— Да куда там! — махнул рукой Беромир. — Им еще учиться и учиться. Как и мне. А вообще, по уму надо не руками махать, а конной запряжкой косить, сделав такую сенокосную колесницу.
— Вот вечно ты всем недоволен! — хохотнул седой ведун. — Ты глянь! Они за одну росу скосили травы уже больше, чем за несколько дней ежедневного труда серпами бы прибрали. А ты бурчишь.
— Нет предела совершенству.
— Ты нас так с ума сведешь!
— Жизнь что река — каждое мгновение уже новая. Нужно это просто принять и не тревожиться по поводу постоянных изменений. Если они идут на пользу, то и ладно.
— А эта твоя дурь — сырое сено в ямы сваливать? Да конями топтать. Оно зачем?
— Силос это, а не дурь. Яма та вырыта на холме, а потому дождевой водой али талой не подтопляется. Стенки ее глиной обмазаны. А сверху навес стоит специально для того, чтобы защитить траву от лишней влаги.
— Мы догадались. Только не поняли, для чего это тебе? Она же сгниет.
— Если воды не пускать, да и от воздуха защитить, то не сгниет. Для того и глиной обмазывал стенки. И лошадьми топчу, чтобы плотнее. А потом, как заполню, присыплю землей. Зимой же, вскрывая, можно будет доставать оттуда сочный зеленый корм для скотины.
  
— Ты уверен? — со скептическим видом переспросил Вернидуб.
— Настолько, насколько вообще можно быть уверенным. Хотя, не исключаю, что я напортачу с чем-то. Слышать — это слышать. А сам первый раз делаю.
— Ты столько делаешь первый раз… — покачал головой седой ведун.