Насилие истиной

Проснувшись после полудня, Мелентьев позвонил Рокину и сказал:
— Ваши подозрения оказались безосновательными. Седьмого июня Марианна с Напольским не встречалась, — а про себя подумал: «Либо она была с Валуевым, либо стреляла в Жаклин. В любом случае Напольский отпадает».
— Приятно слышать! А с кем же она была?
— Простите, — вежливо заметил детектив, — вы просили проверить, не встречалась ли Марианна седьмого июня с Напольским, я проверил — нет. А с кем она встречалась — это уже не мое дело.
— Так пусть станет вашим! — потребовал Рокин.
— В настоящее время, к сожалению, это невозможно.
— Ладно! — пробурчал он. — И на том спасибо, что не с Напольским.
«Вот так, — одеваясь, думал детектив, — одного мужчину любимой женщине прощают, а другого — ни за что! Это уже ревность не к женщине, а зависть к мужчине… О! Интересное совпадение! У моей мемуаристки тоже кое-что записано по этому поводу: «Он бы простил ей, кого угодно, но только не Г. Отца родного простил бы. А тут, — зависть и страх оказаться хуже! Она это знает и боится меня!» Итак, кто же этот Он и кто Она? Надо отдать должное выдержке убийцы. Ведь уже всем известно о найденных мною черновиках Рахманиной, а убийца еще ничем себя не проявил. Спокоен! Вот что странно! Спокоен…»
С этой мыслью о спокойствии убийцы Кирилл приехал на студию и наконец-то встретился с Верой Коноваловой. Она оказалась именно такой, какой ее представлял себе Мелентьев. Она вполне могла подхватить его на руки несмотря на его сто восемьдесят семь сантиметров роста, и прижать к своей крепкой молодой груди.
Мелентьев изложил ей свое дело. Вера горячо откликнулась на призыв детектива помочь ему изобличить убийцу Олега Ветрова, если таковой вообще существует, в чем девушка сомневалась.
— Понимаете, Кирилл, все произошло на моих глазах. Олег положил на плечи питона, и тот задушил его совершенно непредсказуемо! Ведь к Олегу сразу кинулись на помощь, но было уже поздно… Ужас! — ее грудь вздымалась громадным валом под трикотажной кофточкой в сине-желтый горошек. — До сих пор, как вспомню — мурашки по телу! — и она тут же продемонстрировала Мелентьеву свою мощную руку, покрытую не менее мощными мурашками.
— Но все же нужно разобраться с непонятно кем выпущенной стрелой! — заметил детектив, после того как выразил Вере сочувствие.
— Надо! Только уверяю вас, это мальчишки выпустили, а родители их прикрывают! На площадке вечно крутится кто-то посторонний. Но ведь это дети, куда же их! — в отчаянии махнула она рукой.
— Прошу вас, Вера, составьте мне полный список всех, кто в тот день был в павильоне.
— Не волнуйтесь! У меня, как у ответственной по подбору актеров, есть полные списки и массовки, и артистов цирка… нужно только разыскать! После этой трагедии, — вздохнула она, — съемки остановили на неопределенное время. Все разъехались кто куда! И я тоже укатила в Европу, на совместный проект. А теперь вот съемки в Москве.
— Значит, Вера, как только подготовите списки, звоните. Я подъеду!
— На этой же неделе все сделаю! — энергично пожимая руку детективу, заверила его Вера Коновалова.
_____
  
ГЛАВА 22
 
Мелентьев сел в машину и позвонил Гарри Бахареву.
— Встретиться? — удивился тот. — Ах, расследование? Еще не закончилось? То есть… Простите, сегодня занят… Впрочем, и завтра, и послезавтра… А чем, собственно, я могу быть вам полезен? Ну да, конечно! — сам себе объяснил Бахарев. — Ладно, приезжайте…
— Когда?
— Да хоть через полчаса.
— Договорились!
В театре полным ходом шел ремонт.
— Игорь Петрович сейчас временно в кабинете Петра Арсентьевича, — пояснил охранник детективу. — Второй этаж, налево.
Кирилл не мог не отметить размах ремонта.
«Не иначе как на пожертвования швейцарской вдовы…»
— Разрешите, — заглянул Мелентьев в кабинет.
— Здравствуйте, проходите! — произнес Бахарев и указал Мелентьеву на кресло возле стола.
Но детектив не сразу воспользовался приглашением Игоря Петровича. Он с любопытством и благоговением оглядывал стены, увешанные портретами и фотографиями с автографами.
 
— Какие имена! Неужели все они были в этом кабинете?
— Были! — подтвердил Бахарев. — Это кабинет моего отца. Я здесь временно, из-за ремонта.
— Как здоровье Петра Арсентьевича? — поинтересовался Мелентьев.
— Спасибо! Теперь можно сказать, что хорошо. Признаюсь, мы с Лерой думали, что он не выберется.
— Да, Жаклин.„— но детектив не успел закончить начатую фразу, Гарри Бахарев резко перебил его.
— Думайте обо мне что хотите, хоть подозревайте в убийстве, но мне наплевать, кто ее пристрелил. Нет! Вру! Не наплевать, а руку пожать хочется!
— Вас это удивит, но я понимаю ваши чувства. Однако все равно необходимо установить истину.
— То есть изобличить убийцу, хотите сказать вы. Так вот, для меня — кто бы он ни был — благородный разбойник, а не убийца! — горячо говорил Бахарев.
Мелентьев не возражал.
— Ну, конечно… — голос режиссера сник, — нельзя безнаказанно убивать людей, кем бы они ни были. Простите, не сдержался. Эмоции! — он снял очки и спросил: — Чем же я могу вам помочь?
Кирилл понял, что нужно как-то разрядить обстановку и обратил внимание на фотографию на столе:
— Очень люблю слушать Моцарта в исполнении оркестра под управлением Гирта Пундуса, — указал он на снимок, на котором Петр Бахарев одной рукой обнимал Гарри, а другой — Гирта Пундуса. — Удивительный музыкант!
— Да! — отозвался Гарри. — Талант у него от отца. Отец ведь в молодости великолепно играл на скрипке, но предпочел театр. Мы с Гиртом как бы две грани его таланта…
Изумление отобразилось на лице детектива.
— Простите, Гирт Пундус — сын Петра Арсентьевича? Не знал!
— Это все женская ненависть. Мать Гирта была второй женой моего отца. Ну и когда Петр Арсентьевич с ней расстался, она так вознегодовала, что изменила фамилию Гирта — Бахарев на свою девичью, Пундус. Она — латышка. Но отец всегда относился к Гирту с вниманием. И он тоже очень любит отца. Когда Гирт получал паспорт то, чтобы примирить родителей, сделал себе двойную фамилию: Пундус-Бахарев. Но так называют его редко. Обычно пользуются только первой половиной, — улыбнулся Гарри.
— Да-а-а… — потянул паузу детектив, но вынужден был снова испортить настроение Бахареву. — Игорь Петрович, мне необходимо узнать, где вы были в ночь убийства Рахманиной.
— Понимаю! Когда я узнал, что Жаклин убили, то до мельчайших подробностей припомнил тот день. Знал, что милиция меня не обойдет. Но, к сожалению, как говорится, стопроцентного алиби у меня нет. Хотя я и был не один. В тот день я пробыл в театре приблизительно до десяти часов вечера. Вышел. Сел в машину. Приехал домой. Леры еще не было. Ужин мне подала Валентина Сергеевна, наша домработница. Проглядел кое-какие бумаги, посмотрел телевизор. Лег спать. Проснулся, когда вернулась Лера. Было около двух ночи.
— Понятно! — сделал пометки в блокноте детектив. — Может, у вас есть предположения, кто мог убить Рахманину?
— Не скрою, я думал об этом и могу сказать только, что убийца — явно не из нашего круга. Дело в том, что Жаклин вошла в нашу семью со стороны… Отец этого опасался и, как оказалось, не напрасно. Ну так вот, она вроде бы вписалась в наше общество, но после развода вновь стала чужой. Да, она вращалась в театрально-кинематографическом мире, но не в нашем кругу! Так что, думаю, вам стоит искать убийцу из второй половины жизни Жаклин. Кто там был, не представляю. Но самый яркий — Николай Лютаев. Другие наверняка ему подобны. Я даже могу предположить шантаж. Какой-нибудь любовник Жаклин напился, стал требовать денег, она отказала, он выстрелил.
— Пистолет дорогой!
— Сейчас по случаю не то что пистолет, пушку можно купить.
— А как складывались отношения между Рахманиной и вашей женой, ведь они были подругами?
— Лера всегда доброжелательно относилась к ней, а Жаклин просто исходила ненавистью. Можно подумать, будто Лера виновна в ее увлечении Лютаевым и безумном браке с ним! Жаклин была инициатором нашего развода. Жаклин кричала журналистам, что влюблена в Лютаева. Так что Валерия здесь абсолютно не причем. Потом, когда Жаклин опомнилась, она возненавидела нас за наше счастье. Долго думала, как отомстить, и, наконец, надумала! «Пройдите мимо нас и простите нам наше счастье!», — писал Достоевский. И ведь какая простая просьба! Но нет! Ничто так тяжело не дается, как спокойное осознание счастья других. Жаклин накопила яд, хотела выпрыснуть, да подавилась…