Извращённая любовь (ЛП)

Джош схватил меня за воротник и притянул к себе, его лицо выражало боль и ярость.
— Ты думаешь, это смешно? Ава была права. Ты психопат.
Ава. Это имя пронзило меня, как острый нож. Ни одно физическое избиение не могло причинить большей боли, чем мысли о ней. Ее лицо перед тем, как она ушла, будет преследовать меня до конца моих дней, и благодаря моей чертовой проклятой памяти я помнил каждую деталь каждой секунды. Запах крови и пота, окрасивший мою кожу, то, как дрожали ее плечи, когда она сжимала одеяло судорожными руками… момент, когда слабый огонек надежды померк в ее глазах.
Мое нутро разрывалось.
Возможно, я не убил ее физически, но я убил ее дух, ее невинность. Ту ее часть, которая верила в лучшее в людях и видела красоту в самых уродливых сердцах.
Было ли что-нибудь из этого реальным?
Да, Солнышко. Все. Реальнее, чем я когда-либо думала.
Слова, которые я хотел бы сказать, но не мог. Она пострадала и чуть не погибла из-за меня. Я не смог защитить ее, как не смог защитить свою сестру, своих родителей. Возможно, это мое проклятие — видеть, как страдают все, кого я любил.
Я был гением, но я был настолько самонадеян, что упустил из виду важнейшее слабое место в своем плане. Я предполагал, что мой дядя может преследовать Аву, но мне следовало поручить команде следить за ней двадцать четыре часа в сутки, а не только днем. Эта ошибка в суждениях чуть не стоила мне того, без чего я не мог жить.
Вот только я все равно ее потерял. Потому что, хотя я и эгоистичный сукин сын, единственное, что могло бы вывести меня из себя больше, чем отсутствие ее рядом со мной, — это видеть, как ей снова причиняют боль. За эти годы у меня появилось много врагов, и как только они обнаружили мою слабость — потому что она была моей слабостью, единственной, которая у меня когда-либо была — они без колебаний поступили бы так же, как мой дядя. Ава никогда не будет в безопасности, пока она со мной, поэтому я отпустил ее.
Она была моей… но я позволил ей уйти.
До встречи с ней я не думал, что у меня есть сердце, но она доказала, что оно есть — оно лежало обломками у ее ног.
— Сопротивляйся, — прорычал Джош. — Сопротивляйся, чтобы я мог убить тебя, ублюдок.
— Нет. И не потому, что я боюсь умереть. — Черт, да я бы только приветствовал это. Я оскалился в мрачной улыбке. Это движение послало еще один всплеск боли в мой череп. — Это твой подарок. Один сеанс неограниченного избиения за восемь лет лжи.
Его рот искривился, и он с отвращением оттолкнул меня.
— Если ты думаешь, что одно избиение искупит то, что ты сделала, ты заблуждаешься. Ты хотел использовать меня? Хорошо. Но ты втянул в это мою сестру, и за это я тебя никогда не прощу.
Значит, нас двое.
— Я больше не буду тратить на тебя энергию. Ты этого не стоишь. — Челюсть Джоша сжалась. — Ты был моим лучшим другом, — повторил он, его голос надломился на последнем слове.
Другой, совершенно иной тип боли пронзил меня. Изначально я подружился с Джошем, потому что он был сыном Майкла, но с годами он действительно стал моим лучшим другом. Мой дядя был моим последним живым родственником, но Джош был моим братом. Это не имело никакого отношения к крови, но имело отношение к выбору.
По правде говоря, я давно мог убрать Майкла, но я медлила из-за верности Джошу. Я придумывал оправдания тому, почему затягивала свой план, даже для себя, но в глубине души я не хотела причинять ему боль.
Ты тоже был моим лучшим другом.
Лицо Джоша снова ожесточилось.
— Если я еще раз увижу тебя рядом со мной или Авой, я убью тебя. — Он бросил последний отвратительный взгляд в мою сторону, прежде чем уйти.
Дверь захлопнулась, и я лежал, уставившись в потолок, казалось, несколько часов. Грузчики уже упаковали мои вещи и перевезли их в мой новый пентхаус в Вашингтоне. Я не мог больше оставаться в этом доме — он был слишком полон воспоминаний, увядших смешков и разговоров, которые тянулись до глубокой ночи. Не только с Авой, но и с Джошем. Мы жили здесь вместе в колледже, и это были одни из лучших лет в моей жизни.
 
Я закрыл глаза и в кои-то веки позволил себе погрузиться в хорошее воспоминание, а не в болезненное.
— Спой одну песню. Только одну, — умоляла Ава. — Это будет моим подарком на день рождения.
Я бросил на нее ничего не выражающий взгляд, пытаясь сдержать смех над ее преувеличенным надуванием и щенячьими глазами. Как кто-то настолько сексуальный может быть настолько чертовски очаровательным?
— Твой день рождения только в марте.
— Это будет моим ранним подарком на день рождения.
— Хорошая попытка, Солнышко. — Я обхватил ее сзади за талию и провел губами по ее шее, улыбаясь, когда услышал ее резкий вдох. Мой быстро твердеющий член идеально прилегал к ее попке, словно мы были созданы друг для друга. — Я не пою.
— Что ты имеешь против музыки? — надулась она, но выгнулась дугой, когда я провел большим пальцем по одному идеальному, пикообразному соску. Я никогда не мог насытиться ею. Я хотел связать ее и пожирать ее весь день, каждый день. Весь остальной мир не заслуживал ее. Я тоже, но она была здесь, и она была моей, так что к черту все, что я заслужил. Я брал то, что хотел.
— Ничего не имею против музыки. — Я ущипнул ее за сосок, и она в ответ прижалась к моему теперь уже твердому члену. — Просто не люблю петь.
Я сделал это однажды в каком-то дурацком караоке, куда меня затащил дядя, и больше никогда не пел. Не потому, что я считал себя плохим — я был Алексом Волковым; я мог сделать что угодно, а потому что пение казалось слишком чувствительным, слишком личным, как будто я обнажал свою душу с каждой нотой, выходящей из моего горла. Это было так, даже если это была глупая попсовая песня. Любая музыка, какой бы пошлой она ни была, основана на эмоциях, а я построил свою репутацию на том, что у меня их не было — если только я не был с Авой.
Желание разливалось по моим венам.
Она была в моем распоряжении до того, как Джулс вернется с работы через час, и я собирался воспользоваться каждой секундой.
— Но если ты действительно хочешь получить свой подарок на день рождения пораньше… — Я закружил Аву, и она рассмеялась, звук наполнил комнату теплом. — У меня есть кое-что на примете.
— О? Что это? — поддразнила она, обхватив меня за шею.
— Я могу рассказать тебе или… — Я целовал ее грудь и живот, пока не достиг сладкого совершенства между ее бедер. — Я могу показать тебе.
Я выдернул себя из этой сцены, мое сердце колотилось. Как и все мои воспоминания, это было настолько ярким, что могло происходить в реальном времени. Но это было не так, и все, что меня окружало, — это пустота и холодный воздух.
У меня защемило в груди. Теперь я вспомнил, почему я воздерживался от хороших воспоминаний — каждый раз, когда я возвращался в реальность, это было похоже на потерю Авы заново. Я был испорченным Прометеем, страдающим вечно, только вместо того, чтобы мою печень каждый день пожирал ублюдок орел, мое сердце разрывалось снова и снова.
Я лежал там, пока тени не удлинились, а спина не разболелась от деревянного пола. Только тогда я заставил себя встать и, прихрамывая, пошел к машине.
В соседнем доме было темно и тихо, что соответствовало погоде. Я был так поглощен своими страданиями, что не заметил, что началась гроза. Дождь падал яростными струями, и злые молнии раскалывали небо пополам, освещая бесплодные зимние деревья и потрескавшийся тротуар.
Ни малейшего намека на солнце или жизнь.
  
Глава 39
 
Ава
ДВА МЕСЯЦА СПУСТЯ
Бриджит убедила Риза не рассказывать во дворце о том, что произошло в Филадельфии. Я не знала, как, ведь Риз был таким приверженцем правил — даже если сказать правду означало навлечь на себя неприятности, ведь Бриджит была похищена при нем, но она сделала это.