Король-Предатель
— Ты ещё так молод Кларк. Я уверен, ты справишься. Вытерпишь. Ты всегда являл собою олицетворение надежды и будущего! Не позволяй горю уничтожить себя! Продолжай верить, мечтать и любить. Выживи, умоляю! Только такие как ты и не позволяют нашему миру сгнить окончательно. Прощай… мой милый друг.
Главу дома, обустроившему с нуля не только собственную жизнь в трущобах, но предоставившему возможность достойно существовать и развиваться близким, друзьям, да что там, давшего шанс выжить всем гражданам Квартала, выносили из дома спиной вперёд, словно перебравшего забулдыгу.
— И вы прощайте, братья! До свидания, Хиггинс! Скажите Бойлу, когда очнётся, чтобы не унывал! Позаботься о них, Дедушка, — Фомлин зацепился ногами за порог разгромленного дома. — Спасибо, что были со мной все эти годы. Вы самые лучшие создания этого безумного мира! Прощайте, любимые…
Глава 16. Кара
Толпа никогда не стремилась к правде, она отворачивается от очевидности, не нравящейся ей, и предпочитает поклоняться заблуждению, если только заблуждение это льстит ей. Кто умеет вводить толпу в заблуждение, тот легко становится её повелителем, кто же стремится образумить её, тот всегда бывает её жертвой.
С неумолимой решимостью два юных мерзавца гнали Скалозуба вперёд, держа под руки и не давая возможности сбавить темп. Едва успевая переставлять ноги, ведомый на казнь гном шипел и кривился от резкой боли в левой руке, травмированной в бою пинком великана. Перед замутнённым слабостью взором вверх-вниз скакала дорога, все мысли сводились к одной лишь руке.
«Похоже перелом. Или вывих. Проявленный побери, как же больно!
Рука, моя бедная несчастная ручка!
Я больше так не могу… Когда эта пытка закончится? Скорее бы только дойти…»
Какой-то дальней частью рассудка Скалозуб прекрасно осознавал, что приход на площадь не сулит ему ничего доброго, но страх расправы потом никак не мог сравниться с всепожирающей болью сейчас. Яростно стискивая зубы, мученик старался смотреть лишь под ноги и вперёд. Спотыкаться было нельзя, это было уж слишком болезненно.
По мере приближения к площади, известного всём и каждому в Квартале гнома обступало всё больше и больше народа.
— Эгей, Безбородый! Далёко собрался?
— Доигрался, санный ублюдок?! Давно пора было вздернуть тебя, нахрен, на виселице!
— Вы только посмотрите, король говна почтил нас своим присутствием!
— Грёбанный законнорожденный. Гореть тебе в горниле огненном! Тебе и всему вашему сословию дранному!
В след ведомого к эшафоту пленника выстроилась целая процессия неблагожелателей. Оборванцы гомонили наперебой, издеваясь, ругаясь и безудержно хохоча. В адрес ненавистному гному выкрикивались всевозможные угрозы, то и дело какой-нибудь «герой» забегал вперёд, чтобы плюнуть законнорожденному прямо в лицо. Каждый попавший в цель плевок сопровождался диким ликованием и восторженными воплями безумной толпы.
Однако боль в руке беспокоила Скалозуба куда сильнее всех незаслуженных унижений. Быстро семеня в такт широко шагавшим сопровождающим, он продолжал тупо пялиться вниз, избегая встречаться взглядом с кем-либо из ватаги озлобленных голодранцев.
— Никогда не смотри в глаза Зверю, — частенько говаривал Фомлин, наблюдая за их тренировками с Кларком, — ты рискуешь спровоцировать ещё большую агрессию. Опусти подбородок, рассеянный взгляд, лёгкие покачивающиеся движения…
Мыслеобразы рассеялись словно дымка, когда шествие достигло, наконец, пункта своего назначения. Скалозуб с опозданием сообразил, куда именно направляются его палачи. Безграничный ужас и отвращение заставили его позабыть обо всём: боль, усталость, остатки самоуважения — улетучились в мгновение ока, когда забежавшие вперёд головорезы с юношеским энтузиазмом отворили створки злосчастных колодок в самом центре главной площади Квартала.
Приглашающим жестом улыбающийся до ушей гном приветствовал Скалозуба, проворковав издевательски-сладким голосом:
— Добро пожаловать домой, Безбородый! Колодки заждались своего господина…
Пронзительно взвыв, Скалозуб дёрнулся в сторону, вложив в отчаянный и безнадёжный рывок остатки всех своих сил. От чудовищной боли в покалеченной руке затмило в глазах, он почти потерял сознание, но удерживающие его молодые подонки лишь зашлись грубым лающим смехом:
— От судьбы не уйдёшь, Безбородый! Вы с колодками созданы друг для друга, аха-ха-хах!
Сильные руки буквально вдавили его в отверстия для шеи и рук. Сверху с громким стуком опустилась верхняя створка. Послышался характерный щелчок запираемого замка.
— Его величество изволит, дабы ему принесли корытце для нужд?! Сию минуту, будет исполнено! Ха-ха-ха!
Из глаз Скалозуба ручьём текли слезы. Захлестнувшие всё его естество ужас, отчаяние и горе разрывали душу на части. Самое худшее, что только могло произойти, случилось с ним вновь.
На площадь подтягивались всё новые и новые оборванцы, гордо именующие себя «воинами свободы», «Сопротивлением», «карающей дланью» и другими, не менее пафосными, прозвищами. Названий много, суть одна.
Доведённые до предела, лишённые всякой надежды, обиженные жестокостью и несправедливостью убогих властителей — те, кого в высшем обществе презрительно кличут чернью, бедняками, малоимущими, взялись вершить правосудие и наводить порядок любыми доступными средствами.
Покарать бывших гонителей, отомстить всем мучителям, что десятилетиями терзали несчастный народ. Поквитаться с предателями, не считаясь ни с жертвами, ни с количеством пролитой крови. Плотина терпения сломлена и яростный поток уже не остановить. Горе тому, кто попадёт в эту лавину, неважно, заслужено ли, по воле злого рока или лживому наущенью — пощады не жди! Справедливость требует жертв, а равенство чисток. Так было во веки, будет и впредь. Ибо сущность наша двояка и Зверь берёт верх над разумом, когда вершатся в мире глобальные перемены.
В сём Скалозуб стал свидетелем и самым, что ни на есть, непосредственным участником.
— Дорки! Дорки! Дорки! — в едином порыве скандировала толпа, сбежавшаяся на площадь в предвкушении того самого «правосудия».
Каждый мужчина, что не стоял на страже Верхних и Нижних ворот, счёл своим долгом присутствовать при столь знаменательном событии. Когда вскоре за Скалозубом на эшафот привели Фомлина, последнему дураку стало ясно — скоро начнётся жара. Женщин и немногих детей предусмотрительно увели от греха подальше, строго наказав не высовывать носа из дома и держаться подальше от «серьёзных мужских дел». Все ожидали прихода Вождя.
Зерк с наиважнейшим видом стоял за спиной брошенного на колени старосты и хвастался шрамами, полученными в минувшем побоище. По его россказням могло сложиться впечатление, что горстка отважных наёмников свершила самый настоящий подвиг, одолев в неравном бою превосходящие силы подлых отступников. Вдруг оказалось, что он лично, этими вот руками, укокошил троих предателей, а ранения получил, отважно прикрывая собой менее опытных товарищей. Остальные участники «героического налёта» вопросительно переглядывались, удивлённо покачивали головами, но версию событий, выставлявшую их в выгодном свете, разоблачать не спешили. Лех с самым угрюмым видом стоял в стороне, периодически морщась и сплёвывая в ответ на неиссякаемый поток изливаемой Зерком чуши.
Безвольно уронив на грудь голову, Фомлин сидел на коленях, не произнося ни единого слова. Скалозуб в колодках находился позади и видел лишь сгорбленную спину товарища, а потому не мог знать, что в глазах прожившего сложную жизнь гнома хрустальными каплями застыли слёзы невыразимой печали.
Слёзы грусти — за блудных детей, что не ведают, что куют.
Слёзы от сожаления — из-за невозможности спасти души, отвергнувшие мораль и учение предков.
Слёзы уныния — от понимания отсутствия будущего у тех, в чьё благополучие были вложены годы, силы и бесконечные переживания…