Выше стен (СИ)
Широко распахнутые глаза, тихие всхлипы и стоны, засевшие на подкорке, не дают прийти в норму, провоцируют приступы удушливого тепла под ребрами, выступают слезами, и я отвешиваю себе ощутимую оплеуху.
— Соберись, ушлепок конченый… Хватит! — Я матерюсь, снова и снова пью, и мысли проясняются.
За спиной стоит ощетинившийся инеем сентябрь, тишина давит на уши, белые облачка дыма вырываются изо рта и отлетают в черный космос. Он понятен мне. Он такой же, как я. Холодный и пустой.
Еще несколько раз прикладываюсь к бутылке, вспоминая моменты из прошлого и, кажется, понимаю, почему вырос таким. В нем не было ничего хорошего — ни покоя, ни понимания, ни тепла. Отстраненность выработалась сама, как ответная реакция на вопли и скандалы.
Родители и понятия не имели, как строить отношения, любить и правильно воспитывать детей. Они ненавидели друг друга, старались побольнее задеть, осыпали проклятиями, орали до хрипоты.
А потом придурок резко переобулся…
Окно моей комнаты светится желтым. Мне известна вся подноготная папочкиной новой семейки, и теперь, сколько бы тот ни строил из себя покаявшегося грешника и счастливого отца и мужа, я не успокоюсь, пока не увижу в его глазах беспомощность и страх.
Я заставлю его вспомнить о моем существовании.
Это отличный план.
Бросаю недопитую бутылку в чахлые кусты под стеной, сплевываю под ноги и, шатаясь, отваливаю.
***
Мать дома — открывает дверь, как только я подхожу к ней, и нервно теребит край линялой футболки.
— С возвращением! — приветствую заплетающимся языком, глупо хихикаю и даю себе зарок больше не бухать — это и так привело неизвестно к чему.
Прохожу в комнату, включаю светильник, и тусклый свет лампы кажется чудом. Мебель и стены качаются, над головой кружит вражеский вертолет, к горлу подступает горечь. Мать не замечает моей кондиции и врывается следом.
— Славка, на пару слов… — Она опирается ладонью о косяк, но промахивается и врезается в него плечом. — Я так понимаю, мальчик мой окончательно вырос, раз не стесняется приводить сюда девок, пить мамин вермут и разбрасывать по полу презервативы…
Она тоже пьяна, по обыкновению плетет чушь, но сейчас перешла все границы, и я морщусь от дикого кринжа:
— Что тебе нужно, ма?
— Славик… Говорю с тобой как со взрослым человеком. В общем… мы с Валерой хотим съехаться. Хватит ждать у моря погоды — надо устраивать личную жизнь. Твой отец все равно не одумается и не обзаведется совестью. Так в чем смысл? А Валера… У него тесная комната в коммуналке, к тому же с дачи переехала мать с дурным характером. Я прошу тебя сейчас от всего сердца: вернись к отцу, а? Там тебе будет лучше.
Я молча офигеваю, и мать прорывает:
— Думаешь, я не вижу, как тебе тяжело, Слав? — Она заливается крокодильими слезами и вытирает их дрожащими пальцами. — Я же каждый божий день чувствую себя виноватой. Получается, все из-за меня. Ну не стою я таких жертв, пойми! Там все твое. Принадлежит тебе по праву. Вернись и оттяпай у него свою долю. Иначе она достанется чужим людям…
Доводы матери звучат складно, но на самом деле означают лишь одно: мать запросто променяла меня на молодого хахаля. А моя самоотверженность на хрен никому не сдалась…
— Пожалуйста, иди и проспись. Ради бога, давай поговорим утром?
Я выпроваживаю ее из комнаты и закрываю дверь.
Падаю лицом в подушку, пытаюсь уснуть, но она пахнет горными цветами и травами, солнцем, теплым дождем и чем-то невесомым, как мечта, которая все еще может сбыться.
***
Временами я нежно люблю свою шарагу — учебу без напрягов, куратора и преподов, переживающих за меня как за родного, восторженных девчонок, для которых являюсь недосягаемой звездой, душевного быдлана Севу и его разухабистый юмор.
Совсем недавно, на первом курсе, он казался мне инопланетным дуболомом без мозгов и перспектив, а теперь я выкупаю все его приколы, и нас поджидает примерно одинаковое невнятное будущее.
В понедельник он где-то купил за двадцатку убитую в хлам «классику», и до конца недели самой насущной проблемой стал поиск автозапчастей на сайтах объявлений.
Пару раз со спины я видел Гафарову — покачиваясь, та шла в неизвестном направлении и куталась в бежевую куртку необъятных размеров, но я оперативно линял.
Как проклятый, налегаю на теорию, в общественных местах шараги появляюсь редко, но интуиция улавливает странное оживление — шепот, внезапно смолкающие при моем появлении голоса, смешки и возню.
Знакомые и незнакомцы прячут глаза и улыбаются, и только Сева со свойственной ему прямолинейностью в пятницу выбалтывает в курилке:
— Свят, а почему ты с ней не стал? Красивая баба. Отбитая, правда. Но я бы не отказался ее объездить.
— Ты вообще о ком? — Я затягиваюсь. Сигарета на четверть становится пеплом и осыпается на притоптанную грязную землю.
— О Гафаровой с первого курса. Говорят, она бегала за тобой, а ты ее шваркнул.
Сплевываю и чертыхаюсь.
Я ни с кем здесь не взаимодействую, но постоянно становлюсь предметом сплетен — людей притягивает и волнует все непознанное, информационный вакуум в таких случаях они обычно заполняют предположениями и домыслами.
Мое появление на публике с дурочкой не могло не вызвать бурления масс, и коллективный разум породил трагическую историю нашего расставания. Почему бы не поддержать годную легенду.
— Ну было, и что? Разве я виноват, что не на помойке себя нашел? — Я натягиваю самую мудацкую из ухмылок, а Сева потрясенно качает головой:
— Ну ты и тип… Красава…
***
Под диваном разражается воплем телефон. Я вздрагиваю от неожиданности, матерюсь, шарю ладонью по полу и с трудом разлепляю один глаз. Звонит отец.
Я не удивлен: родители никогда не отличались адекватностью, а лютую дичь начинали творить почти одновременно, не сговариваясь. Помимо стенаний матери, за несколько дней засевших в печенках, меня ждет еще один сюрприз — едва ли приятный.
— Чего тебе? — огрызаюсь вместо приветствия, и мозг валуном катается в пустой от недосыпа башке. Шесть утра…
— Славик, здравствуй! — откашливается он. — Я в городе. Скажи мне, ты, часом, не заходил домой?
— А что? Пропало что-то? — усмехаюсь и с интересом разглядываю серый потолок с розовыми отсветами восходящего солнца. — Может, замешана твоя сучка или ее дочь?
— Рот захлопни, мерзавец! Регина — хорошая девочка, а за такие слова о Наташе я тебе морду разобью! — рявкает папаша, и я скриплю зубами — осознание своей ненужности режет по живому.
Не надо было отвечать на звонок.
— Я давно отдал тебе ключи, опомнись… — отвечаю устало. — Присмотрись получше к тем, кого пригрел.
Папаша вопит, и что-то, на миг ожившее в душе, снова отмирает — теперь уже насовсем. Безотчетная надежда сменяется холодной яростью.
— Слушай, я хочу прийти завтра… — хриплю в трубку и прикрываю глаза. — Поклониться в ноги твоей Наташе и познакомиться с «сестрой». Ждите. Я приду не с пустыми руками.
***
Я привык ко всеобщему вниманию, никогда не терялся перед толпой, но пережить субботу, будучи героем сплетен, стоило немалых душевных сил.
Занятия окончены, я спешу домой, но Сева нагоняет меня у курилки, стреляет сигарету и опять пускается в рассуждения о житье-бытье. Изображаю заинтересованность, хотя боль, засевшая в висках после утреннего разговора с папашей, не дает сосредоточиться на Севином бубнеже.
— А, да. Забыл рассказать. Ты в курсах? — Сева лезет в карман ветровки, достает телефон и сует мне под нос. — Верка говорит, там еще какой-то спор был…
И я вижу, как дурочку бьют по щекам, оплевывают и пинают шмары-первокурсницы — особенно усердствует кобыла с намалеванными бровями.
От негодования сжимается кулак — естественная реакция нормального человека на увиденное, но досматривать не тянет.