Весь Дэвид Болдаччи в одном томе (СИ)

— Я клоню к тому, что вы имеете возможность получать от повредившихся в уме людей совершенно секретные сведения.
— Я отдаю себе в этом отчет, и если такие сведения ко мне поступают, они не выходят за пределы моего кабинета.
Уинтерс снова к ней наклонился.
— Одним из ваших пациентов сейчас является Веб Лондон. Это правда?
— Я не стану отвечать на этот вопрос.
Уинтерс ухмыльнулся.
— Да бросьте вы, доктор, отпираться.
— Как я уже говорила, вся информация относительно моих пациентов считается строго конфиденциальной, и я строго следую этому правилу. Я не могу даже сказать, кто в данный момент меня посещает.
— Надеюсь, вы понимаете, что я как глава Вашингтонского регионального офиса имею право знать, кто из моих людей ходит к «психу»?
— Обычно мы используем термин «психиатр» или в крайнем случае «специалист по психическому здоровью».
— Да знаю я, что Веб Лондон к вам ходит, — сказал Уинтерс. — Как знаю и то, что раньше он посещал другого психиатра — Эда О'Бэннона. Мне вот что интересно: почему он решил перейти к вам?
— Опять-таки, я не могу…
Уинтерс вынул из лежавшей перед ним папки листок бумаги и протянул его Клер. Она опустила глаза на бумагу. Это был подписанный Вебом официальный документ, который гласил, что психиатр, занимающийся проблемами психического здоровья Веба Лондона, имеет право обсуждать его диагноз и назначенное ему лечение с шефом Вашингтонского регионального офиса Джоном Уинтерсом. Прежде Клер подобной формы никогда не видела, но с первого взгляда было ясно, что эта бумага вышла из канцелярии Бюро.
— Надеюсь, данный документ рассеял ваши сомнения?
— Интересно знать, откуда он взялся и почему я ничего подобного прежде не видела?
— Это новая форма. В сущности, она появилась впервые в связи с делом Веба Лондона. Моя идея.
— Это вторжение в конфиденциальные отношения между врачом и пациентом.
— Если пациент дает на это согласие, никакое это не вторжение.
Клер еще раз внимательно прочитала документ. Она так долго его изучала, что Джон Уинтерс начал испытывать раздражение. Наконец Клер вернула ему документ.
— Хорошо. Теперь позвольте взглянуть на ваше удостоверение.
— Я вас не понимаю…
— Между тем все очень просто. Здесь сказано, что я могу обсуждать проблемы ментального здоровья Веба Лондона с шефом ВРО Джоном Уинтерсом. Но о вас я знаю лишь то, что вы ездите в черном лимузине и называете себя этим именем.
— Если не ошибаюсь, мой агент предъявил свое удостоверение.
— Он — да. А вы нет.
Уинтерс улыбнулся, полез в карман и вынул свое удостоверение. Клер рассматривала его документы тоже довольно долго, тем самым давая ему понять, что сложившаяся ситуация ей очень не нравится и так легко она Уинтерсу не поддастся.
Бак Уинтерс забрал у нее документы и откинулся на подушки.
— Итак, поговорим о Вебе Лондоне.
— Он заглянул ко мне, потому что доктора О'Бэннона не было на месте. Мы побеседовали, после чего он решил перейти ко мне.
— Какой у него диагноз?
— Окончательный диагноз я пока не поставила.
— Вы назначили ему какое-нибудь лечение?
— Это преждевременно, — сухо сказала она, — поскольку диагноза у меня все еще нет. Это все равно что делать пациенту операцию, не выяснив досконально, что у него — аппендицит или перитонит.
— Насколько я знаю, большинство «психов» — извините, психиатров — прописывают своим пациентам разные таблетки.
— Значит, я отношусь к меньшинству.
— Вы можете мне сказать, что произошло с ним во дворе?
— Нет, не могу.
— Не можете — или не хотите? — Уинтерс помахал перед ней подписанным Вебом документом. — Знаете что? Если будете упрямиться, наживете себе неприятности.
— Помимо всего прочего, в этом документе сказано, что психиатр имеет право придержать полученную от пациента информацию, если ее разглашение может причинить ему вред.
Уинтерс перебрался в середину лимузина и уселся рядом с Клер.
— Скажите, доктор Дэниэлс, вы представляете себе, что произошло тогда во дворе?
— Да. Я читала газеты и разговаривала об этом с Вебом.
 
— Это не просто расстрел шестерых агентов. Это дело гораздо глубже, чем кажется на первый взгляд. Оно прямиком бьет по Бюро, угрожает его основам и целостности. Если вы этого не понимаете, значит, вы не понимаете ничего.
— Я действительно не очень понимаю, каким образом засада, которую устроили агентам ФБР, может угрожать фундаментальным основам вашего учреждения. Смерть ваших людей должна как минимум пробудить у общества сочувствие к вам.
— К сожалению, мы обитаем совсем в другом мире. Позвольте вам объяснить, какой ущерб нанесла нам эта засада. Первое: уничтожив наше элитное подразделение, криминальные элементы будут считать, что как ударная сила мы слабоваты. Второе: пресса раздула этот трагический случай до таких невероятных масштабов и так над нами глумилась, что общественность может потерять к нам всякое доверие. Хуже того, мы можем лишиться доверия людей с Капитолийского холма. И последнее: моральное состояние личного состава Бюро после этого инцидента сильно подорвано. Вы понимаете, чем нам все это грозит?
— Кажется, понимаю, — осторожно сказала Клер.
— По этой причине нам необходимо разобраться с этим делом как можно быстрее. Во-первых, для того чтобы узнать, кто все это подстроил, а во-вторых, чтобы исправить свой имидж в глазах общественности. Полагаю, вам не хочется, чтобы преступники думали, что могут безнаказанно попирать права честных граждан?
— Уверена, что этого не произойдет.
— Правда? — Бак Уинтерс пристально посмотрел на Клер. — Я, к сожалению, такой уверенности не испытываю.
Клер почувствовала, как от слов Уинтерса у нее по спине пробежал холодок. Уинтерс похлопал ее по плечу.
— Надеюсь, теперь вы расскажете мне что-нибудь о Вебе? То, что вы можете мне доверить, не нарушая профессиональный долг врача?
Клер заговорила очень медленно; ее угнетало положение, в котором она оказалась.
— У него имеются психические травмы, корни которых, на мой взгляд, уходят глубоко в детство. В той аллее у него было нечто вроде временного паралича. Но я уверена, он рассказал об этом следователям ФБР. — Она посмотрела на Бака, ожидая от него подтверждения своих слов, но Уинтерс наживку не заглотил.
— Продолжайте, — только и сказал он.
Клер стала подробно рассказывать о том, что Веб видел и слышал в аллее. Она привела слова Кевина Вестбрука и объяснила, каким образом они на него подействовали, потом рассказала о чувстве окаменелости, которое он испытал, и как он пытался его преодолеть и наконец победил.
— Вот уж точно что победил, — с иронией в голосе сказал Уинтерс. — Рухнул за секунду до того, как застрочили пулеметы, и ухитрился убраться со двора живым.
— Вы не представляете, какое сильное чувство вины Веб испытывает из-за того, что он — единственный из всех — остался в живых.
— Так и должно быть.
— Но он не струсил, если вы намекаете именно на это. Он — один из храбрейших людей, каких мне когда-либо доводилось видеть.
— Я вовсе не намекаю на то, что он струсил. Даже его худший враг не мог бы обвинить его в трусости.
Она с любопытством на него посмотрела.
— Тогда в чем же дело?
— А дело в том, что есть вещи, худшие, чем трусость. — Бак сделал паузу. — Например, предательство.
— Я как профессионал утверждаю, что это не тот случай. Его падение связано с психическими травмами, которые он пережил в детстве и последствия которых до сих пор пытается преодолеть.
— Понятно. В таком случае ему надо уходить из ПОЗ. А возможно, и из Бюро.
«Что я наделала!» — подумала Клер, и ею овладел ужас.
— Я этого не говорила.
— Совершенно верно, доктор. Это я сказал.
Как Клер и обещали, ее отвезли в гараж, где стояла ее машина. Когда она выходила из лимузина, Бак Уинтерс наклонился вперед и схватил ее за руку.
— Я, доктор, не могу помешать вам рассказать Вебу о нашей встрече, но я прошу вас этого не делать. Это расследование — внутреннее дело Бюро, и его результаты, особенно если они окажутся для нас неблагоприятными, могут еще сильнее раскачать нашу лодку. Поэтому я попросил бы вас до поры до времени держать рот на замке.