Моя Святая Земля (СИ)

Кирилл шёл за ним и чувствовал, как от слов Сэдрика мыслям возвращается ясность. Сэдриков взгляд отдавал запредельным цинизмом, но без него Кириллу было бы не справиться с ужасом и жалостью. Сейчас душевная боль начала потихоньку отпускать.
— Слушай, — спросил Кирилл уже спокойнее, — а как разбойники ухитряются устраивать засады в этом лесу? Там ведь — твари, адские гончие и прочая нечисть…
— Так разбойники их видят, ты думаешь? — усмехнулся Сэдрик. — Ни фига. И всё очень здорово получается: разбойники прикармливают тварей смертями — и собственными душами заодно. Тут раз пять убьёшь — и душе амба. Я думаю, половина из тех, кто тут разбойничает, уже сами почти что твари.
Кирилл смотрел на лесные стены, на высокое лунное небо над дорогой, слушал рассуждения Сэдрика — и пытался уложить произошедшее в голове.
После дикого обряда условных похорон они с Сэдриком уходят прочь, бросив тела убитых людей валяться в лесу, не прикрытые землёй, обезображенные и нагие. Сэдрик отпустил души — и это уже хорошо?
Ведь некого звать — никто не придёт. Нельзя вызвать милицию, скорую, никто не заберёт трупы в морг, чтобы похоронить их по-настоящему, никто не станет фотографировать место преступления и собирать улики, чтобы найти убийц. Убийцы, озверевшие от безнаказанности, будут бродить по этим кошмарным лесам и дальше, обесчеловечиваясь всё больше и прикармливая кровью тварей из ада. Никакой справедливости. Никакой защиты тем, кто будет проезжать по этой дороге.
Потому что ад правит на Святой Земле.
И именно Кириллу надо что-то сделать с этой кромешной безнадёгой, как-то спасать, защищать, беречь — но как⁈ Куда бежать? К кому обратиться? И что это даст, если ад буквально у власти?
Как это выглядит в действительности — «ад у власти»? Что есть у короля-узурпатора, лишённого души? Адский спецназ? Палантир, в котором сейчас отражаются Кирилл и Сэдрик? Демоны? Драконы? Вампиры? Что?
С чем предстоит столкнуться? И разве можно справиться с этой чудовищной силой, оставляющей искалеченные застывшие тела на пропитанной кровью земле?
Кирилл мотнул головой, отгоняя бесполезную тоску. Такие задачи всё равно никогда не решаются с налёта. Надо смотреть и думать.
Впереди уже виднелась часовня, о которой говорил Сэдрик: луна золотила шпиль-стрелу, и металлический глаз на шпиле сиял в лунном свете голубым, огранённым, как бриллиант, стеклянным зрачком.
Кажется, именно при виде этой часовни Кирилл впервые подумал, что о Средневековье речь не идёт. Во всяком случае, о том, что так звалось в том мире, где он вырос. Это сооружение из странного сна, иномирная готика, не вписывалось в рамки его школьных представлений о человеческой истории.
В этом мире, быть может, были сосны, кошки, лошади и луна. Но сам мир был другой, с другими мерками. И часовня с сияющим глазом на шпиле показалась Кириллу более чуждой, чем обряд с призраками на лесной поляне.
Но, когда Кирилл и Сэдрик подошли, когда Сэдрик тронул дверь из ажурной чугунной решётки, и дверь открылась, не скрипнув — вот тогда Кирилла вдруг посетило озарение, такое яркое, что он зажмурился.
Отсюда его забрали. Сюда он вернулся. Король Эральд. Он стоит на том самом месте, куда его — младенца положил Гектор. И эти чугунные воротца были заперты в ту ночь, отрезав Гектору путь к спасению. Теперь монахи не запирают их никогда — Кирилл увидел скобу для висячего замка, сплющенную так, чтобы замок нельзя было вставить. Символ. Напоминание.
И от этой сплющенной скобы повеяло неожиданной надеждой. Монахи не просто помнили Гектора. Они позаботились о том, чтобы твари из ада больше никого не убили на священном пороге. Кто-то, видимо, молился тут, прося прощения — и у Творца, и у страдающей души солдата, заслонившего собой ребёнка.
— Заходи, — окликнул Сэдрик из тёмной холодной глубины часовни, и Кирилл вошёл.
Пространство внутри было крохотным, но высоким и гулким; в темноте журчала вода — и звук этот казался очень громким.
Сэдрик вынул из кармана зажигалку, чиркнул пьезой и зажёг крохотный огонёк в чашечке на трёх тонких ножках, стоящей на каменном постаменте — Кирилл подумал, что этот постамент и есть алтарь. Огонёк озарил картину на штукатурке: неописуемый и не очень человеческий лик, древний и юный, с бездонными глазами, в которых мерцал целый космос, лик, осиянный солнечной короной. Творец.
 
Религиозным Кирилл не был никогда, но этот странный лик, написанный на старой штукатурке, вызвал непривычный подъём в душе. Истинная вера? Вера предков? Откровение? Генетическая память?
— Вот и я, Господи, — сказал Кирилл, уверенный, что его слышат. — Дома. Здравствуй.
Сэдрик хмыкнул.
— Эх… а я был уверен, что Творец чудо явит.
— Мы ещё не заслужили, — улыбнулся Кирилл. С его точки зрения чудеса уже были.
При свете лампадки-коптилки он оглядел внутренность часовни. Родничок бил прямо в чаше для святой воды; для верующих чаша всегда была чудесным образом полна. Сток, по-видимому, был где-то под каменными плитами пола и создавал забавный акустический эффект — тот самый милый звук, ради которого люди заводят водяные часы и домашние фонтанчики. Журчание, отражённое камнем, умиротворяло и завораживало.
Несколько каменных плит напротив фрески были приподняты над полом. Кирилл догадался, что это могила, раньше, чем разглядел надпись, выбитую в камне: «Барон Гектор из Солнечной Долины, оруженосец государя Эральда». Барон Гектор лежал так, чтобы оказаться лицом к алтарю, если решит встать, подумал Кирилл. Видимо, имеется в виду, что он встанет в день Страшного Суда… если Страшный Суд упоминается в здешнем священном писании.
Оруженосец короля Эральда… Какая печальная ирония…
Кирилл присел на корточки у могилы, тронув холодный камень.
— Здравствуйте, Гектор, — прошептал он еле слышно. — Мне так жаль, что я вас почти не помню… Но я знаю, как вы за меня сражались, мне это снилось. Спасибо вам. Мама вас, наверное, уже поблагодарила, да? Вы ведь с ней и с отцом — в раю?
Кирилл ощутил жар неожиданных слёз и смутился. Оглянулся на Сэдрика.
— Не обращай внимания, — сказал Сэдрик. — Молись, считай, что меня нет. Я бы тоже за него помолился, но я проклят, меня не услышат.
— Господи, — шепнул Кирилл почти беззвучно, — Сэдрик ведь ерунду городит, да? Наговаривает на себя? Он ведь, по сути, тоже оруженосец короля Эральда, я — Эральд, я догадался. Я вообще хорошо, кажется, понимаю Твои знаки и намёки, только молиться не умею, прости… но Ты ведь понимаешь, что я молюсь за него?
Вправду ли в часовне стало чуть теплее, или Кириллу это показалось — он так и не понял.
* * *
Принцу Бриану снился яркий сон.
Ему часто снились сны, наполненные бредовой яркостью, но обычно они были бессвязны, муторны и абсурдны. Из таких снов разум всплывал, как из болотной жижи — с неимоверным трудом, в боли и тошноте — и реальный мир оказывался серым, как дорожная пыль.
Всё бывало припорошено этой пылью, даже свет.
Но этой ночью сон не был похож на бред — ни фантасмагорических видений, ни муторной нелепой работы, вроде бесконечных и бесплодных попыток прочесть нескончаемый, дико запутанный, внешне бессмысленный, но таящий глубочайший судьбоносный смысл документ.
Бриану снилось, что он входит в храм Святой Розы. Бриан давно и истово ненавидел это место: ему казалось, что на каменных плитах, на стенах, даже на росписи и мраморе статуй — на два пальца какой-то омерзительной слизи, невидимой, но осязаемой. Но во сне храм был другой.
Будто… до. До всего. Светел и чист.
Каменные плиты пола золотила сияющая в храмовых окнах луна — и заалтарный образ словно подсвечивался изнутри. Не так, как теперь.
И рядом с чашей святой воды, в лунном свете, стоял белокурый мальчик, похожий…
На статую Божьего вестника?
На Амалию? Или на брата?
Нет, не на брата. У покойного брата не могло быть такого выражения лица, такого взгляда, кроткого и непреклонно упрямого. Нет… на неё.