Минуты будничных озарений

Ты не находишь слов, тона, не находишь подходящего момента, чтобы сказать приходящей уборщице, что она плохо убрала (хотя на самом деле она вообще не убирала). Остается, трижды войдя в кухню, махнуть рукой. В доме будет неубрано, она получит деньги ни за что, но ты ничего ей не скажешь.
Фильм про близнецов. Их играет один актер. Но у одного из двух близнецов на носу очки, у другого – нет. У одного родинка, у другого – нет.
Когда проводят несколько дней в другом городе, многие ищут альтернативные гостиницам варианты. Есть люди, которые по непонятным причинам не любят гостиниц. Они не понимают удовольствия повесить Do not disturb на ручку двери, удовольствия лечь в кровать, перестеленную кем-то другим, недооценивают кофе или аперитив, внесенные в счет за номер (не напомните мне номер?), завтрак а-ля фуршет, когда ешь сколько влезет, в то время как загорелый и еще свежий после душа сосед ест йогурт со странными добавками типа кусочков фруктов, какая-то пара вопит от наслаждения за стеной в шесть часов утра, горничная, которая говорит: «Зайду потом» (потому что ты не удосужился повесить Do not disturb), искушение отдать все в прачечную (не только одежду, все) и есть до конца жизни клаб-сэндвич на кровати с любимым человеком…
Выбирать носки покрасивее в те дни, когда иду работать домой к режиссеру, который при входе заставляет снимать туфли.
Пятидесятилетний мужчина хочет жить с двадцатилетней девушкой. Всякий раз, когда он входит с ней в ресторан, в какой-нибудь дом или когда они просто идут по улице, он чувствует себя гордым и молодым. Чувствует себя – и это самая большая ошибка – снова двадцатилетним. Он видит обнаженное тело девушки, прекрасное тело, при виде которого захватывает дух, и чувствует боль в желудке, думая, что это нормально; он не знает, что это боль потерянного времени, ностальгии, терзаний. Нет, он этого не понимает. Он думает, что двадцатилетняя девушка видит перед собой обнаженного красавца, это то, что она ему говорит, и он забывает про свое тело, живот, кости. Забывает о холестерине и необходимости колоноскопии. Он не знает удержу; друзья, видя его, говорят, что он снова повеселел, снова стал жизнерадостным, и он действительно тратит последние силы, забывая о будущем. Он забывается, когда танцует, пьет, хохочет, гоняет на машине, заказывает столик в ресторанах и не видит во всем этом ничего смешного.
Это продолжается недолго; вскоре он станет терять хватку, сдавать позиции. И тогда он опомнится и начнет думать о диване, о телевизоре, о таблетках. Он смотрит на двадцатилетнюю девушку, и боль в желудке отнимает у него все силы, он чувствует себя прикованным к этой энергии, которую не может ни сохранить, ни потерять. Он не допускал и мысли о том, что эйфория со временем пройдет, а для двадцатилетней девушки времени не существует. Он отказывался понимать, что это не он может позволить себе не думать о будущем, а девушка.
Мужчина раскаивается. Но уже слишком поздно. Ему придется пройти весь путь до конца. Придется увидеть размягченный взгляд девушки, ее обращенные к небу глаза, ее кокетство с двадцатилетними парнями, придется делать вид, что их отношения еще не закончились, когда они уже закончились.
И однажды вечером девушка, уходя, говорит, что встречается с друзьями, и добавляет: «Идем со мной». Но не похоже, чтобы она огорчилась, услышав его ответ: «Нет, иди одна, я останусь дома». Мужчина остается на диване смотреть телевизор, девушка пьет коктейль и впервые понимает, что этому мужчине, который остался дома, пятьдесят лет.
Любовь перерастает в привязанность. Даже когда перестаешь кого-то любить, сохраняется ощущение, что любишь, трудно признать, что ты разлюбил, потому что возникает сожаление, потому что хочется сохранить чувство, которое делало тебя счастливым и больше не делает. Любовь после того, как она закончилась, продолжается, и это трогательно. Трогательность делает ее чистой, появляется желание коснуться ее. Но стоит протянуть руку, и она повисает в пустоте.
 
Когда угадываешь с первой попытки, открывается дверь внутрь или наружу. Но почти никогда угадать это с первого раза не удается.
– А ты когда вызываешь лифт и видишь стрелки, показывающие вверх или вниз, как это понимаешь? Надо нажимать кнопку «вниз», чтобы лифт спустился к тебе, или кнопку «вверх», чтобы показать, что хочешь подняться?
– «Вверх», если хочешь подняться, то есть ты должен объявить свои намерения.
– По-моему, нет. Ты должен сказать: «Сейчас езжай ко мне».
– Нет, он знает, откуда ты его вызываешь, и, следовательно, поднимается или спускается, чтобы приехать туда, откуда ты его вызвал. Но твоя задача сообщить ему, что потом ты захочешь подняться или спуститься.
– Ты меня не убедил. Может быть, спросим кого-нибудь?
– Бесполезно. Этого не знает никто.
На карнавале как дети, так и их родители проводят большую часть времени, объясняя, кем они нарядились. А остальные – притворяясь, что поняли.
Любая церемония вручения премий продолжается слишком долго.
Я дома у друзей. Дочка смотрит телевизор, кто-то хочет поменять канал, но она кричит: «Нет, подожди!» Она смотрит длиннющую историю про засаду леопарда, выжидающего момент, чтобы напасть на стадо газелей. Рассказчик комментирует, что происходит, и передает напряженность момента, однако непонятно почему держит сторону леопарда, который внезапно срывается с места, все газели бегут, одна из них отстает, леопард впивается ей в горло, газель борется с ним, тщетно сопротивляясь до тех пор, пока не наступит медленная смерть и леопард не начнет пожирать свою жертву. Потом следуют кадры, показывающие, как леопард ест ее понемногу каждый день, а потом налетевшие ястребы-стервятники съедают остатки.
Дети безутешно плакали, когда умирала мама Бэмби, а теперь они сидят на диване и видят Бэмби, которого медленно пожирает представитель семейства кошачьих. И если они плачут, то плачут, когда леопарду после долгой засады не удается растерзать олененка или газель. Плачут потому, что леопард останется голодным.
Клавиатура и мышка тоже развивались и теперь обходятся без проводов. Теперь это wireless, что очень хорошо, и кто-то даже говорит: «Можешь двигаться сколько хочешь». «А зачем мне двигаться, – спрашиваю я, – если компьютер остается на месте?» И потом каждый раз, когда ты его включаешь, компьютер говорит тебе, что он ищет соединенную клавиатуру.
«Почему ты ее ищешь? – говорю я. – Смотри, она здесь, под тобой». И иногда он ее не находит. А когда находит, ты доволен и думаешь: «Смотри, какой он башковитый». Но после того, как ты шесть раз нажал на клавиши, она больше не работает. Сели батарейки, и нужно покупать новые, но до ближайшего продавца два километра. И вот тогда ты понимаешь, зачем нужны были провода: чтобы не мчаться за батарейками за два километра, когда ты пишешь самое важное в твоей жизни письмо.
Раньше, если у тебя болело колено, врач осматривал тебя и говорил: «Есть проблема с коленом». Банальность, казалось бы, но это не так. Потому что теперь врач внимательно тебя осматривает и говорит: «Это мастификация». А ты говоришь: «Простите, я не совсем понял. Когда я встаю, у меня острая боль вот здесь». «Это мастификация», – уверенно повторяет врач непонятное слово. «У меня болит голова, – жалуешься ты. – Я стал плохо видеть». «Это психосоматика». Подозреваю, что все можно объяснить психосоматикой.
Почему почтальон всегда звонит именно в мой домофон?
Вареную зелень я ем, но не различаю. Я не знаю, капуста ли это, шпинат или брокколи. Но я знаю, что мне нравится капуста, немножко нравится брокколи, меньше – шпинат.