"Фантастика 2023-129". Компиляция. Книши 1-20 (СИ)

Следующие дни показались мне сумасшедшими по дикому напряжению. Я, как сомнамбула, вставал за светло и возвращался в свой шатер только лишь глубокой ночью. Чувствуя, как на глазах словно вода через решето утекали дни, я носился, носился и носился как проклятый, все сильнее и сильнее взвинчивая темп.
— … Что вы дергаетесь, как беременные?! — с самого утра с красными от недосыпа глазами орал я на отобранную в качестве стрелков десятку парней, которые ни как не могли привыкнуть к странным для этого времени упражнениям. — Мушкет к ноге! К ноге, говорю, а не на ногу! Это дубина?! Молодка с сиськами? Это твое оружие! Смертоносное оружие, которого нет ни у кого и еще долго не будет!
Набранных сначала Исой матерых воинов за тридцать пришлось отправить по домам, выдав им по паре монет и несколько цветистых восточных пожеланий. Эти матерые коренастые мужики с косой саженью в плечах с таким презрением посмотрели на выданные им мушкеты и с такой любовью на свою неизменные луки, что я понял — из них мушкетеров не сделать. Огнестрел для них был и навсегда останется дорогой, неудобной игрушкой, от которой в реальном бою толку никакого.
Пришлось тогда набрать безусых парней, что за княжескую милость, крышу над головой и обещание щедрой платы были готовы горы свернуть. Не особо отягощенные грузом воинского опыта, будущие стрелки с восторгом принялись за обучение. Правда, не все у них получалось.
— Курок, мать вашу! Почему курок не взвели?! — первые трое из десятка никак не могли заполнить последовательность команд для стрельбы из мушкета. — Курок! Щелкнул и все готово! Теперь патрон! Я сказал, патрон из сумки! Вот, отсюда, с боку! — теперь уже тупила середина строя, нервно шаря в поясной кожаной сумке со снаряженными боеприпасами — бумажными цилиндриками с порохом и свинцовой пулькой. — Вот он! Вот! Взяли и кусаем жопку! Куда! Б…ь! Жопку кусаем! Самую малость! Ты что жрешь? Выплюнь!
И так продолжалось с утра и до вечера. Пытаясь довести выполнение всех этих команд до автоматизма, к концу срока я сорвал голос и мог всего лишь сипеть. Пришлось ставить рядом с собой Ису и уже с помощью его рычания и увесистых «лещей» командовать будущими мушкетерами.
Ночью, когда я без сил вваливался в свой шатер, этот безумный марафон вновь продолжался. И, к сожалению, моими напарниками в нем были не жаждущие ласки девы, а бумага, вонючий клей, порох и свинцовые пульки. Снаряжение эрзац-патрон доверить было просто некому, ведь от их качества зависело буквально все. При этом любая мелочь, любое отступление от качества — недовес или перевес пороха, слишком толстый бумажный патрон или большой калибр пульки-шарика — превращали мой скорострельный мушкет в самую обыкновенную дубину в лучшем случае. В худшем же случае мушкет мог взорваться, превращая своего стрелка в одноглазого или однорукого калеку.
Словом, к сроку я едва успел. Потеряв пяток килограмм живого веса и едва не заработав нервный тик, мне все же удалось выставить на царский смотр десять чудо мушкетов, снаряженных и стрелками и боеприпасами,
Узнав о выполненном поручении, Ваня едва не расцвел и сразу же повелел своим рындам найти подходящее место, где можно было бы без лишних глаз и ушей испытать скорострельные мушкеты. Как оказалось, на этой встрече Иван Васильевич хотел не столько посмотреть на мое чудо оружие, сколько выпытать, наконец, от меня виновных в смерти его матери. Видит Бог, я все время с нашей первой тайной встречи как мог откладывал и откладывал этот разговор, понимая, что во многих деталях этой средневековой трагедии просто «плаваю». В добавок ко всему этому, не прекращал строить козни и мой «старый друг» Курбский. Не знаю как ему это удалось, но Иван Васильевич перенес «божий» поединок в Москву следующими словами. «Сейчас не время кровь добрых царских слуг проливать. В град Москов приедем и под ликом Богородицы помолимся. Позже можно и ратиться…».
И вот наступил тот самый день… Иван Васильевич, поерзав, удобно расположился на мягкой кошме, брошенной на толстое ложе из срезанных веток. Я сел рядом. Разговор о матери Вани намечался непростым и совсем не требовал свидетелей. Ведь еще не все виновные в том отравлении сгинули во мраке вечности.
 
— Реки княже всю правду, как на духу. Вот тебе крест, — он вытащил из — за пазухи массивный нательный крест и приложился к нему. — Не буду гневаться. О матушке, покойнице, лишь все хочу разузнать.
«Эх, Ваня, Ваня, а что тебе рассказать-то? Слухи? Байки историков?». О той довольно «мутной» истории смерти его матери, Елены Глинской в тридцатилетнем возрасте я слышал мельком от своего наставника, Гельского Петра Федоровича, достаточно известного в московских кругах антиквара. Будучи настоящим кладезем всяких старинных историй и исторических баек, он нередко делился ими со мной. Про внезапную смерть матери будущего Ивана Грозного, Гельский поведал мне, когда мы вместе с ним готовили к продаже для некого толстосума одну средневековую икону, которая, как раз и датировалась первой третью XVI в. Рассказ его тогда с красочными примерами, ярко прописанными историческими образами очень мне впечатлил меня, «сопливого» искусствоведа. Как сейчас помню его густой, чуть надтреснутый голос, рассказывающий о самодурстве молодой литовки Елены на царском престоле, о недовольстве родовитых бояр притеснениями со стороны любовника царицы, о глубокой традиции отравления и т. д. «Да-а, история с нехорошим душком, тем более если все это на сто процентов правда… Что-ж придется делиться чем знаю. Назад уже не сдашь. И так Ваня ждал слишком долго…».
В этот момент от расположившегося в отдалении отряда царских рынд и ближних дворян отделились несколько человек, среди которых выделялась горделиво вышагивающая фигура князя Курбского. Сияющий, как только что отчеканенный рубль, он кого-то вел за шкирку. При их приближении я вдруг узнал в этом горбящемся, небольшом человечке с развевающимися на холодном ветру седыми космами того самого священника, Евстафия, у которого пару недель назад выкупил листы испанской бумаги и заказал царский портрет.
«И чего этот скунс старика сюда тащит? Прямо как танк прет. А доволен-то как, доволен, падла! Б…ь, похоже, я где-то лоханулся». Я лихорадочно, снова и снова прокручивал у себя в голове события последних дней, но, как на грех, не мог припомнить ничего такого, что бы все объясняло. «Вроде все чисто! И с этим попиком тоже ничего криминального кажется не было. За бумагу заплачено. Картина…». И тут в голове у меня что-то щелкнуло! «Неужели из-за царского портрета? Черт, черт! А что с ним может быть не то? Царь, царь… Неужели, падлы, колдовство шить будут?».
Однако, «дожевать» эти мысли у меня так и не удалось. Подошедший Курбский с торжествующим видом толкнул к царским ногам старика, который тут же свалился словно куль с тряпьем, и начал едва не с шипением говорить.
— Аспида, Великий Государь, истинного аспида пригрел на своей груди, — закатывая глаза, то и дело тыкал он в меня пальцем. — Великими милостями осыпаешь, молодшим братом называешь, хлеб с ним вкушаешь, а он…
Последовавшей за этими словами длительной паузе я даже позавидовал, насколько внушительной, многозначительной и интригующей она оказалась. Не знаю, что в этот момент подумал Ваня, но я неслабо напрягся.
— Колдовство противоестественное готовит. Не иначе порчу на тебя, Великий Государь, задумал навести. Не лжа это, Государь! Ни единого слова не лжа! Вот мой послух, Евсташка, чернец воинский, — валяющийся у царских ног старик вдруг завыл побитым псом, норовя обнять и поцеловать царский сапог. — Он все видел и слышал. А ну отвечай, собака? — каждый вопрос Курбский сопровождал смачным пинком по завывающему священнику. — Сказывай все как было?
Тот же, не переставая тянуться к царскому сапогу, начал визжать треснутым голосом:
— Истинные речи, Великий Государь, истинные! Пришел ко мне две седмицы назад и богатства несметные сулить начал. Сказывал, две по полсотни дирхемов золотом отсыпет, — гундосил старик себе под нос, не разгибаясь и не поднимая головы. — Истинный крест, Великий Государь! Парсуну с твоим ликом восхотел. Сказывал, желаю, мол, чтобы ты, Великий Государь, как живой вышел. И монеты свои сует, — трясущимися руками Евстафий вытащил из-за пазухи мой кошель и неуклюже уронил его на шкуру, рассыпая небольшие золотистые монетки по ней. — Я же сразу к приказным побег…