Сто первый (сборник)

Этот прибор Мамочка и приспособил на пулемет.
Народ обтряхивался пока затишье: солдаты обновляли гардероб — вырезали на портянки лоскуты из хозяйских простыней и кухонных полотенец.
Мамочка решил пристрелять трофейный «пэка». Выбрал место и стал искать, куда бы стрельнуть. Когда же стрельнул с сотни метров по кирпичику с белым пятнышком, то охнул от удивления Мамочка. Вот это кучность! Редкого качества достался Мамочке ствол; он вдруг всем громадным морпеховским телом ощутил к этому пулемету пока неясные, но такие, светлые и теплые чувства, что тут же и решил его опробовать в деле.
Как стемнело, собрался Мамочка: сунул в карман тэтэ без номера, отвертку, нож, взвалил на плечо пулемет, лентами обмотался. Стал как революционный матрос с «Авроры». Взял с собой одного бойца, чтобы тыл прикрывал, и потопали они в город. Ночью Грозный еще ничего — дряни всякой не видно, зато горит красиво, полыхает то тут, то там. Или трассеры морзянку строчат на небе. Мамочка любил на огонь смотреть. Но своим запрещал разводить костры: однажды развели, снайпер троих положил. Таскали солдаты за собой самодельную «буржуйку» с трубой.
Выбрал Мамочка позицию: вперед — улочка кривая, справа площадь-пятачок, за спиной домишки одноэтажные, там его рота и штаб батальона. Включил ночник и, затаив дыхание, стал «щупать» квартал.
Сразу и нарвался…
Бородатые шли в полный рост, не таясь и не пригибаясь, их было много, Мамочка сразу полтора десятка насчитал. Боец сзади притих — не шелохнется.
— Кс-кс… — позвал Мамочка. Боец сопит за спиной. — Дуй в расположение, скажи, чтоб наводили по квадрату… Я останусь. Вали…
Когда остался Мамочка один, ждать больше не стал. Первым взял на галочку гранатометчика, тот присел на колено и целился уже. «Граната в окно влетела, так всех штабных порвало», — вспомнил Мамочка. Обиделся на себя, что не о том думает, вдавил приклад в плечо, галочку — на лоб, и плавно нажал на курок.
Выстрел.
— Т-дух!
Стрекануло сразу в ответ. Гранатометчик завалился. Мамочка, не обращая внимания на грохот и свист над головой, стал методично по одному валить наступающих.
— Т-дух… т-дух… т-дух!
— Третий, четвертый… шестой… восьмой, — считал Мамочка, быстро наводил галочку и нажимал снова на курок. — Десятый… Ну, понеслась.
Мамочка, сорвавшись с места, перебежал в сторону, кинулся грудью на кирпичи, и из-под стеночки поваленной стал бить короткими очередями. Бронебойный, обычный, трассер… бронебойный, обычный трассер…
Полетели снаряды из наших тылов. Загорелось красиво: руки, ноги полетели. Вопли, проклятия! Нравиться Мамочке смотреть на огонь…
Два, может, три десятка бородачей навалил в том бою старший лейтенант Мамочка.
Представили Мамочку к ордену.
Яростные новогодние девяносто пятого года бои в Грозном перетекли в затяжные до марта. В середину весны собрался Мамочка домой со своим батальоном. Меняли их.
С трофейным пулеметом Мамочка не расставался: спать ложился — стелил под пулемет половички цветастые или простыни от бывших хозяев, ставил пулемет на сошки, устраивался рядом.
— Ты мой Красавчик, — Мамочка гладил казенную часть, приклад, потом накрывал пулемет чистой тряпицей и засыпал сам с блаженной улыбкой.
Вышли из Грозного без потерь, погрузились, встали колонной и пошли на Север, домой. Затосковал Мамочка. Водку как другие не пьет, думает, как же быть ему, ведь придется сдавать трофейный пулемет.
— Шиш, вам! Не отдам Красавчика, — решил Мамочка: разобрал пулемет на запчасти, рассовал в рюкзак; ствол не помещался, он его к спине пристроил — под бушлат.
Не удобно. Терпел Мамочка неудобства.
Обо всем забыл: про орден, что домой едет. Пулемет спасти от чужих рук — вот главное! Разве можно, чтоб такое оружие доставалось кому попало?! Он много уже слышал о предательстве на этой войне, сам видел, как выпускали боевиков, обреченных, зажатых в клещи. Бородатые уходили и смеялись им в лицо…
Нельзя оставлять пулемет, нельзя! Такое оружие за наших должно воевать.
 
Сильно полюбил Мамочка своего Красавчика — до самого сердца пробило его. Ничего Мамочка в жизни не боялся, а как ехали они домой эшелонами, трясся, что отберут у него Красавчика. Зря трясся. Бардак великий начался, такая неразбериха — кому он со своим пулеметом сдался!
Добрался Мамочка до места дислоцирования родной части — до Крайних Северов.
Получив положенный отпуск, махнул Мамочка в город-герой Волгоград к двоюродному братцу с мыслью: чтоб пообтрястись с долгих дорог, пожить шикарно с военно-морским удовольствием. Потом уж к матери в Михайловку.
Братец охал и ахал, а потом примолк и замкнул дверь на щеколду. Мамочка собирал пулемет: ленту вправил, тельником чистым прикрыл сверху.
— Что это? — спросил братец.
— Пулемет имени Калашникова, — с добрейшей улыбкой ответил Мамочка. — Хочу водки выпить и баб.
— Лучше убрать его, — братец на пулемет кивает.
— Давай тебе в багажник, может, когда постреляем. Я тебе покажу, что значит кучность.
Братец, чертыхаясь, отдал ключи от «копейки».
— За общагой стоит. Когда стемнеет — надо, а то увидят.
— Чего боятся? Мы ж за наших.
Пулемет уложили в багажник.
Вечером в общаге собралась компания. Гуляли красиво. Мамочка пел под гитару и все пристраивался к розовощекой блондиночке с кукольными губками-бантиками. Блондиночка, когда стали танцевать, уперлась лбом как раз Мамочке в живот. Мамочка обхватил партнершу огромными лапищами и наступил новыми сорок восьмыми размерами ей на туфли. Блондиночка ойкала, но не вырывалась. К середине ночи стало совсем хорошо. Мамочка в темном коридоре напробовался малиновой помадки с кукольных губ. Мягкой блондиночка была. Терпеливая. Дыхание затаивала, когда Мамочка прижимал ее к своему морпеховскому прессу.
И проникся Мамочка.
— Поехали, постреляем. Хочешь?
Блондиночка счастливой себя почувствовала — такой красавец ее вниманием одарил.
— Хочу.
Выскочили они на улицу. Мамочка — в машину, блондинка — рядышком. Заводить, а «копейка» не заводится, чихает и кряхтит. Заюзил Мамочка аккумулятор — сдох тот.
— Не боись, — Мамочка с собой поллитру прихватил, из горла отхлебнул. — А эта чья?
Дай Мамочке «камаз», он и его бы завел с толкача, такая силища в старшем лейтенанте образовалась. Что там «восьмерка!» Жидкая машиненка. Мамочка стекло высадил, поковырялся под рулем. Блондиночка задохнулась от возбуждения, сигаретку губками пухлыми мусолит. Взревел мотор.
— А ты меня стрелять научишь? Ой, только я боюсь.
— Мы же за наших. Не бойся. С нами Красавчик…
В дежурной части краснооктябрьского отделения милиции города Волгограда собралось человек десять. Дежурный, опера, замначальника, омоновцы в серых камуфляжах, все курили в полном тревожном молчании. Надымили — не продохнуть.
На столе дежурного, растопырив сошки, стоял пулемет.
— Пэка, — задумчиво произнес один из омоновцев.
— И хер ли теперь делать? — спросил замначальника; он потер щеку и заслезившийся левый глаз. — Наши потери?
Дежурный, заикаясь и кривясь не то от табачного дыма, не то от подступающей неудержимой икоты, зачитал с листка:
 
— «Наряд, выехавший на место, откуда слышалась стрельба, в район карьера Вишневая балка, обнаружил гражданина с пулеметом Калашникова, который пытался спрятать пулемет в багажник автомобиля ВАЗ-2108, как позже выяснилось, не принадлежавшего этому гражданину. Мужчина отказался предъявить документы, пытался обнять и поцеловать сержанта… После того, как к подозреваемому были применены спецсредства… наряд получил ранения и травмы различной тяжести».
 
Хрюкнул один из омоновцев, хрюкнул дежурный, захрюкали опера.
Замначальника хотел строго — но не получилось — посмотрел на всех с тоской и ненавистью.
— Дальше.
Дежурный больше не хрюкал, но читал, уткнувшись в протокол, так, чтобы лица его не было видно.