Сто первый (сборник)

Томанцев нагнулся — от солдата пахнуло гнилью — ворот ему оттянул, а там кровяные расчесы и точки черные кучками и поодиночке. Жирные точки, сытые… Вши!
— Ты чей, солдат?
Тот куренком глядит с поднизу и, заикаясь так, говорит:
— Ле-ле-лейтенантовский, — и глазами неморгающими косится на бугор рядом.
Под бушлатом зашевелилось. Показалась стриженая макушка, голова, лицо землистого цвета. Знакомое лицо-то! Томанцев лоб наморщил. Еп…
— Курить есть? — сказало лицо, будто выблевало.
Лейтенант, сто первый! Безногий!.. Томанцева в жар бросило, пот со лба оттер, вымолвить слова не может. Вот так сортировочный ляп! Есть правило спасать в первую очередь тех, кто молчит. Кто матюгами кроет от боли, тех во вторую очередь: обождут, орут, значит, силы еще есть. А этот видать так крепко молчал, что не заметили…
Сто первый черными губами пошевелил — голос у него ровный и тихий, будто и не болеет человек вовсе, а спросонья будто:
— Ты этого… этому придумай какую-нибудь болячку. Убили бы его… Я ему дал свои сапоги, чтобы держал в обеих руках и не потерял, а он один просрал в дороге. Я его потащил за собой как будто бы он раненый легко. Но он целый… Только убили бы его, если б остался там. Таких сразу убивают, я видел. Мне обидно стало, что убьют не за хер. Придумай ему болячку, напиши в своих бумажках. Слышь… Пусть пацана отпустят домой к мамке. Он мамку звал, когда их убивали. А я ему дал сапоги и говорю, ты, дура, смотри, балакай всем, что меня сопровождаешь, типа я очень важный клиент, и ты должен меня с сапогами доставить. И сам, что тоже раненый… Напишешь?
Ни слова не произнес Томанцев. Сто первый равнодушно спросил:
— Куриво есть?.. Таких как этот нельзя пускать на войну. Нельзя… Слабый он, убивают сразу таких на войне.
Томанцев вернулся в кабинет, достал фляжку с коньяком и, не отрываясь, выпил все до последней капли.
Свадьбу ведь они назначили через месяц. Свадьбу решили играть дома, чтобы по-семейному, но обязательно с аккордеоном. Старший ординатор, друг его по Афгану, так играл, так играл! И квартира, где жить молодым, была — от бабки осталась — на Спартановке: двухкомнатная и с видом на Волгу.
В кабинет ворвалась бледная Лиза.
— Папа… товарищ полковник, почему промедола нет? Да слышишь, что ли? Папа, папа…
Тому солдатику с сапогом Томанцев придумал болячку. Сам расписал историю болезни. Ровно через две недели отпустили солдатика домой к мамке. Спасти удалось почти всех — сто семьдесят девять раненых из того первого борта, который «упал» на взлетную полосу волгоградского аэродрома третьего января тысяча девятьсот девяносто пятого года. Один умер — лейтенант сто первый. Ночью тихо умер — остановилось сердце, только утром и заметили.
  
Мамочка и «красавчик»
 
— Товарищ военврач, дайте мне справку, что я дурак.
— ??
— Я машину угнал.
Старший лейтенант морской пехоты Виктор Мамочка влюбился в пулемет имени Калашникова.
— Ты мой красавчик, — ласково произносит Мамочка и гладит здоровенной ладонью казенную часть. — Скоро домой поедем. Все, отвоевали, брат…
Мамочка носил ботинки сорок восьмого размера; ботинки прохудились, и Мамочка, не найдя такого же размера, мучался, и от того у него портился характер. Он напяливал сверху уставного дранья чулки от комплекта ОЗКа, туго обматывал в голени. Так и воевал. Солдаты над ним не смеялись. Мамочка в бою схватился с одним в рукопашную: голову вывернул в обратную сторону, и шея стала сантиметров на двадцать длиннее у бородача.
Пулеметчика уже третьего по счету в его роте убило.
В том же бою, вернее, после боя к нему в дом — чей-то брошенный дом с кухнями, сковородами и цветастыми плетеными половичками — бойцы разведчики приволокли пленного и пулемет.
— В расход! — рявкнул Мамочка. Его рота за неделю боев в Грозном убавилась в солдатском поголовье на тридцать пять душ.
 
Пленного вывели.
Мамочка подошел к столу в центре комнаты; на столе стоял, раскорячившись сошками, трофейный пулемет. Мамочка погладил пулемет по затворной раме, потрогал патроны в ленте.
На улице близко от дома стрельнули — очередь и одиночный.
— Научились.
Мамочка подставил под зад табуретку, присел и стал внимательно разглядывать части пулемета: приклад, ствол, казенник.
В училище Мамочка стрелял лучше всех, и в военном округе Мамочка тоже стрелял лучше всех.
Мамочка стрелял так, как никто другой: имел уникальной твердости руку и хладнокровие — такое, как в анекдоте: мог сам себе наступить на причиндалы и потом медленно с умным выражением убирать ногу.
Мамочка откинул крышку ствольной коробки, вынул ленту из лентоприемника — из коробки вытянул почти в метр длинны. Рассматривает. Грамотно заряжена лента: бронебойный патрон, за ним — обыкновенная пуля с легким сердечником, третья — трассер.
— Дострелялся, гадюка.
Пленный бородач-пулеметчик, что валялся во дворе у забора, накрошил десятка два его морпехов.
Вот он, этот пулемет, в Мамочкиных теперь руках.
Хороший пулемет — это, как тонко настроенная гитара; пулеметчик — как лабух задушевник: что ни сыграет, народ стонет в экстазе, деньги сыплет горстями. Тот бородач из своего «пэка» наиграл на много поминальных маршей.
В дом ввалились солдаты, один заглянул в комнату к старшему лейтенанту.
— Товарищ старший лейтенант, там… говорят, штаб накрыли полковой. Граната в окно влетела, так всех штабных порвало.
— Чей?
— Не наш точно…
— Ну и хули?
— Виноват, тащ…
— Тушенки притащи и кипятку.
Бросив ленту, Мамочка разобрал пулемет, разложил перед собой в строгом порядке слева на право: отверточки, ершики, масленки, шомпол и кучу тряпочных полосочек, таких, какие старшина выдавал на подшивку.
Он вынул ствол и стал глядеть в него как в подзорную трубу, — чего-то разглядел, пробормотал невнятное.
Сзади тихо подкрался солдат с кипятком и тушенкой.
Если старший лейтенант занялся оружием, лучше его не тревожить — обидится.
Офицеры, кто остался еще вживых, к Мамочке заходили редко…
Удивлялись: другой в его возрасте ни одной юбки мимо не пропустит, ни одной кривой кособокой медсестры вниманием не обделит. А этот? Пострелять бы ему, да так чтоб с любого вида: да так чтобы и на вскидку, и с колена, и на бегу. И с ночным прицелом, мама не горюй! Вот это дело! И дома такой же был: двадцать четыре года дубинушке, а подруги старший лейтенант Мамочка так и не завел.
Солдат оставил еду с водой: положил на банку полбуханки ссохшегося черного хлеба.
Когда убили первого летеху из роты Мамочки, все стояли над телом, кто-то плакал, офицеры потом пили водку. Мамочка взял автомат и ушел в город, когда вернулся, сказал, что застрелил троих бородачей и одну бабу. За летеху. Потом и остальные научились: кому-то понравилось, кого-то сразу убило. Быстро привыкли к войне.
— Озэка почисть, если где дыра, новые тащи, — не разгибая спины, рявкнул Мамочка.
Солдат вздрогнул, шатнулся об косяк. Зачесал ушибленное. Схватил огромные вымазанные грязью бахилы.
Пулемет Мамочке понравился.
Он вычистил ствол, протер маслом затворную раму с затвором, что-то внутри поковырял, такое, что одному только Мамочке и было нужно поковырять, отверточками покрутил. Ленту вправлять не стал, насухо вытер сошки газетой.
Доволен Мамочка, по всем приметам пулемет шикарный: даже планка была для прибора ночной стрельбы. Почесал Мамочка затылок; курнул, тушенку проглотил, хлебный ломоть съел в два укуса, все залил остывшим кипятком. И придумал…
На следующий день случилось затишье между боями.
Мамочка испортил единственную табуретку в доме: наколотил гвоздей, подложил дощечек, камушков — стал на табуретке выверять, пристреливать трофейный пулемет.
Сам себе Мамочка был и зампотех и зампотыл. В объемном солдатском рюкзаке хранил Мамочка все самое необходимое офицеру на войне: спички, воинский устав, пистолет ТТ со сбитым номером, три вида плоскогубцев, шурупы с дюбелями, четыре тротиловые шашки с запалами, капитанские погоны в целлофане на резинке, кальсоны со склада, шапку-пыжик с крабом на парад победы, но главное, прибор для ночной стрельбы.