Три килограмма конфет (СИ)

Кое-как справившись с верхней одеждой и добравшись до ванной комнаты, я застыла напротив зеркала, разглядывая себя, и теперь ясно понимала, что именно подразумевал Максим, говоря про слишком компрометирующий вид. Можно было найти рациональное объяснение и прилипшим к влажной коже волосам, и смятой форме, и растрёпанности — но блеск в глазах выдавал меня с головой.
Это было так странно и непривычно: видеть себя такой. Незнакомой. Счастливой до одури. Излучающей тепло, маленьким солнышком вспыхивающее внутри, если он просто находится рядом.
Максим остановился за моей спиной, обнял меня за талию своими крепкими горячими руками, костяшками пальцев поглаживал сквозь блузку чуть выступающие нижние рёбра, а подбородок опустил мне на плечо, потеревшись щекой о шею. И, слегка улыбаясь, разглядывал нас в отражении с таким упоением, словно до конца не мог поверить, что всё это — реальность.
И я не могла поверить в это тоже.
— Ты не злишься на меня? — я встретилась взглядом с его небесного цвета глазами, в которых словно искрились бликами яркие солнечные лучи. И плевать, что на самом деле это наверняка лишь отблески подсветки, установленной над зеркалом. — Я наговорил столько всего, о чём теперь жалею.
— Нет, не злюсь. Я просто рада, что мы смогли преодолеть это. А ты, Максим? Ты до сих пор обижен из-за моего поступка?
Мои пальцы коснулись его виска и медленно спустились вниз, к подбородку, обведя контур выступающих скул. Чуть царапнули светлую кожу ноготками, оставив один еле заметный розовый след, коснулись уголка пухлых губ, обветренных и шероховатых на ощупь и из-за этого дарящих до странного болезненно-приятные ощущения во время поцелуев. И замерли, купаясь в горячих волнах дыхания, вырывавшегося из его приоткрытого рта.
— Я не обижен, нет. Но испытываю что-то, похожее на страх. Страх того, что ты снова испугаешься и пойдёшь на попятную в самый последний момент.
— Я никогда больше так не сделаю, — обнимающие меня руки сжались так крепко, что вместе с этими тихими словами с губ сорвалось приглушённое «ох!».
— А ещё, Полли, страх того, что ты разочаруешься, как только узнаешь меня получше.
— Я боюсь того же самого, Максим. Что ты поймёшь, как сильно я отличаюсь от образа, сложившегося в твоей фантазии. И сразу уйдёшь, — сил хватало только на то, чтобы шептать ему об этом и при этом не отводить в сторону взгляд, жадно впитывать глазами тёплое спокойствие и непоколебимую уверенность, которые выражало его лицо. Наверное, только благодаря им я набралась достаточно смелости, чтобы говорить об этом так открыто и прямо.
— Мне кажется, я уже узнал тебя достаточно, чтобы всё для себя решить, — произнёс он, улыбнувшись. И этого простого, короткого ответа оказалось достаточно, чтобы сбросить с себя часть сомнений, стальными оковами сковывающих тело.
— Я тоже узнала о тебе достаточно, Максим. Ещё с самого начала познакомилась с худшими проявлениями твоего характера. Случайно узнала то, о чём ты сам не хотел мне рассказывать, — он нахмурился, и мой указательный палец сразу же опустился на маленькую морщинку между бровями, легонько поглаживая её подушечкой по столь полюбившейся мне привычке. — Да, Наташа проговорилась о том, какую роль ты сыграл в том скандале.
— Почему ты мне ничего не сказала?
— Потому что для меня это не важно. Я понимаю, почему ты не стал об этом рассказывать. И поступок твой понимаю и принимаю. Ты дорог мне таким, какой есть, и это не изменится, — я легонько улыбалась, следя за тем, как кончик его носа мазнул вдоль по моей шее и губы прильнули к изгибу, прятавшемуся за оттянутым в сторону воротничком блузки.
Я откинула голову назад и прикрыла глаза от удовольствия, всей ладонью зарывшись в его мягкие, растрёпанные волосы. А потом, напротив, усилием воли заставила себя смотреть в зеркало, словно со стороны наблюдая за тем, как изредка мелькает над светлой кожей и белоснежной тканью розовый кончик языка, как пальцы не спеша расстёгивают одну за другой маленькие пуговки на моей груди, как он довольно жмурится, ласкаясь.
 
Каждое его движение, каждое прикосновение, каждое мельком пойманное выражение лица складывались в зрелище настолько завораживающее, что я захлёбывалась чистым восторгом.
Он стянул одну половину уже полностью расстёгнутой блузки, оголив моё плечо, и прошёлся по нему дорожкой маленьких, быстрых, мимолётных поцелуев-касаний. А потом бросил хитрый взгляд на наше с ним отражение и замер. Поднял голову, аккуратно коснулся кончиками пальцев маленьких синих пятнышек, выделявшихся на коже.
— Какой же я идиот, — покачал головой Иванов, поджав губы и тут же сникнув. И такой прелестный, наполненный нежностью момент упорхнул, как капризная и почти неуловимая птичка, заметившая присутствие чужака.
Мне же захотелось закатить глаза: Дима Романов, сам того не зная, умудрился испортить всё даже на расстоянии.
— Не ты. Это Романов так схватил меня на празднике, когда ты увидел нас вместе, — упоминание о том случае окончательно сбило весь игриво-романтический настрой, но позволить ему считать себя виноватым в чужой несдержанности я тоже не могла. Хоть и знала, как много таких же следов оставляли на мне именно его пальцы.
— Тем более идиот. Если бы сразу во всём разобрался, то знал бы, что ломать ему нужно не нос, а руки, — проворчал он, разворачивая меня к себе лицом и сразу же прижимая к своей груди.
Так мы и стояли какое-то время: вместе, рядом, наслаждаясь объятиями друг друга. Пуговицы его рубашки холодили полоску кожи, обнажившейся между краями расстёгнутой на мне блузки, и он провёл пальцами над пупком, заставив меня вздрогнуть от будоражащего ощущения покалывания, принесённого этим прикосновением.
— Ты ведь собиралась идти в душ? — его тон был мало похож на вопросительный, а руки уже уверенно стягивали с меня одежду, справляясь с ней намного быстрее, чем получилось бы у меня.
— А ты? — уточнила я, хватаясь за маленькие белые пуговки, нагретые теплом моего тела.
А если бы он прижался ко мне сейчас, то я наверняка просто расплавила их и спалила его рубашку, — настолько сильный огонь разгорался внутри.
— Сколько у нас есть времени до прихода твоих родителей?
— Два часа.
— Отлично. Я успею, — пробормотал он, покусывая и посасывая мою мочку, как сладкий леденец, пока пальцы бегали вверх-вниз вдоль позвоночника, ласково поглаживали шею и дразняще замирали чуть ниже поясницы. Я хотела бы высказать зависший на кончике языка вопрос, но именно в этот момент мой рот оказался занят поцелуем и желание разговаривать тут же пропало. — Успею объяснить тебе последнюю тему по математике, — быстро шепнул он, прервав поцелуй и тут же снова припав к моим губам. — Потому что… увидел случайно… как ты решила последнюю… самостоятельную… и не могу тебе позволить… Ай!
Он дёрнулся от внезапного укуса в нижнюю губу, но посмотрел на меня всё равно с наглой ухмылкой, и я была уверена: снова, паршивец, думает о своих логарифмах.
— Будешь много болтать — и времени на математику у нас не останется, — пригрозила я, расплываясь в коварной улыбке. И снова смело вступила в схватку с ремнём на его брюках.
***
Родители приехали на полчаса раньше ожидаемого. Только их прихода мы всё равно не услышали, да и мало что вообще могли услышать сквозь тот гул звуков, который сами и же создавали на кухне, устроив на столе настоящую вакханалию.
Максим хватался за волосы, закатывал глаза, громко и протяжно стонал и периодически показательно бился лбом об стол, когда я в очередной раз доходила до середины уравнения и досадно ошибалась в какой-то мелочи. Я психовала, дулась, повторяла «ой, всё!» и кривлялась в ответ на его шутки, так или иначе связанные с оценкой моих умственных способностей.
 
И вообще: сам дурак. После стресса от появления Яна и внезапно устроенного нами вечернего секс-марафона хотелось развалиться на мягкой кровати и как следует выспаться, а не пытаться понять то, что понимать мне совсем не хотелось.